Владислав Бахревский – Шахир (страница 11)
Возле кибитки девушка чистила медный тунче, сосуд для кипячения воды. Махтумкули остановился. К незнакомой девушке, хотя она и двоюродная сестра, обращаться неприлично, но стоять у нее за спиной тоже было нехорошо.
Пока он размышлял, полог кибитки распахнулся, вышла тетушка.
— Менгли, хватит тебе чистить тунче. Принеси дров.
Девушка обернулась — это была пери из гранатовогоущелья!
— Махтумкули пришел! — воскликнула тетушка.
«Ее зовут Менгли, — мысли Махтумкули двигались медленно, как понукаемый осел. — Так это же Менгли! Я знал ее маленькой девочкой. Когда это она успела вырасти?»
— Махтумкули, что с тобой? — испугалась тетушка.
— Ничего, — опомнился Махтумкули. — Я принес тумар. Меня отец послал.
— Ах, тумар! — Тетушка взяла из его рук украшение. — Менгли!
Девушка успела исчезнуть.
— Менгли! Тебе тумар Гарры-молла сделал… Красивый какой! Никогда не видала таких узоров. Азади всякую работу делает хорошо, а для родственницы вон как расстарался.
— Я пойду, — сказал Махтумкули.
— А плату?
Но Махтумкули уже ушел, почти убежал.
— Чего это с ним? — удивилась тетушка. — Смотри, Менгли, какая красота тебе досталась. Береги!
Менгли взяла тумар, потрогала пальцем вязь арабских букв.
— Молод, а почитаем. Учен и мастер, — сказала мать, глядя вслед Махтумкули. — Каков жених, когда бы не Акгыз.
— А что Акгыз? — удивилась Менгли.
— Законов не знаешь? Жена умершего брата становится женой живого.
— Но разве Мухаммедсапа умер?
— Был бы жив, исхитрился бы весточку о себе подать. Доченька, уже девять лет минуло, как пропали Мухаммедсапа и Абдулла. Девять лет, доченька. Через год-другой старики заставят Махтумкули жениться на Акгыз.
Менгли закусила нижнюю губку.
Он сложил эти стихи, чеканя гуляку́, для нее, для Менгли. Эту брошь ему хотелось сделать такой, чтоб она горела всеми цветами радуги, чтоб ни у кого не было подобной, ни у одной царицы мира!
Работать Махтумкули приходилось воровски. Он на свои деньги купил серебро, каменья, золото, но не хотел, чтобы отец видел эту работу. Азади дал ему украсить подседельник для Язы́р-хана из Кара́-Калы́, а он только делал вид, что работает над этим почетным заказом.
Свою гуляку Махтумкули задумал как кружево, сотканное из лучей солнца.
На бляшки, для украшения подседельника, он решил вместо орнамента нанести буквы арабского алфавита. Мысль пришла, руки дело сделали.
Языр-хан, приехавший из Кара-Калы в Геркез договориться о посольстве в Мешхед для выкупа и обмена пленных, похвалил работу Махтумкули. Разглядывая буквенную вязь, Языр-хан воскликнул:
— Вот ведь еще как можно письма писать! Никому в голову не придет, что письмо на сбруе. За пазуху гонцы полезут, а коня обшаривать не станут. Проси, Махтумкули, награды!
— Мне наградой ваша похвала, Языр-хан, — ответил Махтумкули, — а осчастливить меня просто. Пусть те, кто поедут в Мешхед, возьмут меня с собой. Хочу посмотреть мир, созданный аллахом.
— Дорогу посольства оплатит народ. Какую пользу ты можешь принести?
— Я могу починить в дороге сбрую.
— У наших посланцев будет новая сбруя, Махтумкули.
— Я могу сочинять стихи в честь ханов и беков, чтоб смягчить их сердца.
— У ханов и беков есть свои сладкозвучные поэты, которые вошли в возраст.
— Я, сынок, задуманное тобой не одобряю, — сказал отец. — Ты слишком молод. Мне было стыдно тебя слушать. Ты говоришь, что готов вступить в состязание с поэтами ханов и беков, но ведь ты среди своих ни разу не участвовал в поэтическом споре.
— Отец, испытай меня!
Языр-хан хлопнул от удовольствия ладонью о ладонь.
— Славный джигит растет у тебя, Азади! Испытай его, Азади! Испытай!
Отец взял дутар.
— Бери свой, — сказал он сыну и ударил по струнам.
Когда звуки набрали силу, Азади спел первую строфу, давая тему поэтической беседе.
В ответ зазвенели высоко, прерывисто струны дутара Махтумкули. Он ответил стихами: