Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 11)
Она засмеялась у него за спиной. Обернулся.
— На середке! Да как же ты, это самое?
— Нырнула!
Он погнался за ней, а она убегать не стала.
— И чего это я тебя все Сазоновной зову? — покаялся Анисимыч. — Катя. Катерина. Нравится?
— А мне по-всякому нравится, лишь бы ты мне говорил.
— Иву чуешь? Листом так и благоухает.
— Поплыли к берегу, — попросила, — стыдно все-таки. Старик ждет.
Поплыли. Медленно, чуть разводя руками. И река тоже лилась ровно, бесшумно, но сильно.
— Вон как снесло-то! — удивилась и ужаснулась Катерина. — Как же это я теперь?
— Принесу!
Выхваляясь перед женой силой, Анисимыч на саженках пошел навстречь течению и хоть и запыхался с непривычки, но одолел. Силенка, слава богу, была.
Приехали в казарму поздно. Помочь разгрузить вещи вышли соседи, молодые парни Матвей Петров да Ефрем Скворцов. Они и работали на одной с Анисимычем фабрике, в одной смене.
— Чуркина не повстречали? — спросил резвый на язык Ефрем.
— Какого Чуркина? — удивилась Катя.
— Разбойника.
— Разбойника?! А он что же, тутошний?
— Наш! — гордо сообщил Ефрем. — Гусляцкий. О нем теперь в газетах пишут.
— Ага! — поддакнул Матвей. — Мы аж в библиотеку, хотя и неграмотные, ходим. Там один читает про него, в газетах.
Сердце у Анисимыча дрогнуло.
«Надо сходить в библиотеку, — подумал, — поглядеть, каков народ».
На следующий день, не откладывая задуманного, Петр Анисимович пошел записываться в библиотеку. Читателей набралось человека три-четыре, зато слушателей человек с тридцать.
Сам он взял «Вестник Европы», сел подальше и не столько читал, сколько поглядывал. Скоро пришел молодой конторщик, чтец, спросил газету «Московский листок» и стал читать собравшимся новую порцию из бесконечного романа о разбойнике Чуркине, стряпню редактора «Листка» господина Пастухова.
Глава была не так уж и плоха, и Моисеенко, отложив свое чтение, стал слушать, вглядываясь в лица рабочих.
— «Однажды пристав первого стана господин Протопопов, — читал конторщик, — благодушествуя за чайком, сидел в своей квартире, размышляя, куда бы отправиться поиграть в пеструшки, как вдруг к нему входит рассыльный и докладывает:
— Ваше благородие, мужичок из деревни Дубравы вас спрашивает.
— Что ему нужно?
— Не могу знать. Тайна какая-то есть до вас.
— Пусть войдет.
Немудрый, взъерошенный, одетый в зипун мужичонко ввалился в кабинет пристава, отвесил ему поклон и остановился у двери, выжидая вопроса.
— Что скажешь, любезный? — спросил его Николай Алексеевич.
— К вашей милости с докладом пришел.
— О чем такое?
— Чуркин в нашей деревне появился.
— Врешь ты!
— Провалиться на сем месте, правду говорю! Я с ним вчера вместе был.
— Где, у кого?
— У моего соседа, Василия Федорова Тонкого — он ему сродни доводится, — вот об этом и доложить вам пришел.
— Спасибо, братец, я тебе за это заплачу.
— Если вам угодно изловить его, то надо сегодня ночью, а то, пожалуй, уйдет куда-нибудь.
— Непременно, сейчас едем, — сказал пристав и приказал запрягать лошадей, а мужичку саморучно налил водки, выдал за труды трешницу и сказал: — Поймаем, так прибавлю.
— Благодарим покорно, мы не из-за денег стараемся, а больно уж он нам надоел, ваше благородие.
— Ну хорошо, ступай на крыльце подожди меня, мы вместе поедем.
Мужичок, почесывая затылок, удалился. Пристав стал собираться в дорогу. Зарядил револьвер и послал в трактир за сотским. Тот явился и получил приказ быть готовым к отъезду…»
Чтец сделал остановку для отдыха, а слушатели побежали тотчас в коридор перекурить. Моисеенко тоже вышел со всеми.
Матвей Петров углядел его, поздоровался за руку.
— Слыхал? Сильная штука!.. Ты вот грамотный, как думаешь, поймают?
Ткачи с любопытством поглядывали на грамотея из своих: угадает или нет?
— Должно быть, это самое, — сказал Моисеенко, — не поймают.
— Так ведь — шепнули. Он-то, Чуркин, ничего не ведает. Может, с ночного дела, спит, как ангел.
Матвей Петров возмутился:
— Скажут же, ангел. Какой же он ангел, коли разбойник.
— Да так, к слову, — отмахнулся говорливый ткач и опять пошел в наступление на Моисеенко. — Ты вот что, любезный, скажи. Ты и вправду грамотный?
— Читаю, пишу, считаю.
— А мог бы, как он, — на конторщика кивнул, — вслух?
— Отчего же не могу — могу.
— Н-да, — недоверчиво покрутил головой. — Так, значит, говоришь, не поймают?
— Не поймают. Коли поймают, роману конец, а это сочинителю Пастухову не выгодно. Ему за каждую газету деньги платят.
— Илюха ты, Илюха! — похлопывали приятели говоруна по плечам, гасили окурки, откашливались, приглаживали ладонями волосы.
Начиналась новая порция пастуховщины:
— «Перед вечером, упомянутая деревня Дубрава, — поплыл ровный голос конторщика, — расположенная под косогором, показала свои макушки. Пристав приказал кучеру сдержать лошадок и спросил своего соседа:
— Где твоя изба — среди деревни или с краю?
— В середине, ваше благородие. А вы мне позвольте слезть у околицы, а то увидят с вами — со света сживут, а то и избу сожгут. Народ у нас аховый, скажут: доносчику первый кнут, — попросил мужичок.
— Что ж, можно, слезай, а потом приходи в деревню.
— Как не прийти, приду. У Василия Федорова потаенные места во дворе есть. Чуркина, пожалуй, и спрячут, а я вам все тайники покажу.