Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 72)
Как только они вошли в дом Прокопьевых, Семен спрятался за Ульяну. Марта сразу же начала говорить по-якутски, чем удивила не только Ульяну с Харлампием, но и Семена. Марта определила это по тому, как он глядел на нее.
Ульяна сразу засуетилась, поставила чайник на печку. Семен осторожно обошел Марту, схватил одежонку и выскочил во двор, Степан последовал за ним.
– Вы рассказали ему про меня?
– Много раз, и я и Харлампий. А Семен твердит свое, тетя Марта не моя мама, она русская, а я якут. Сказали, что у него отец якут и он похож на него. Не верит. Говорит: ты моя мама и все. Плачет, мол, мы его обманываем и не любим. Как не любим. Любим!
Пока пили чай, Ульяна нахваливала Семена, всегда пытается помочь и дома, и на сенокосе. Харлампий лишь поддакивал словам жены. А на вопрос Марты, что ей делать. Сказал:
– Ты мать, ты и решай. А мы его любим, как родного.
– Я поговорю с ним наедине.
– Обязательно поговори.
Марта надела телогрейку, шагнула к двери, но остановилась:
– Совсем забыла.
Она достала деньги, положила на стол и вышла во двор.
– Не поедет Семен, – уверенно сказала Ульяна, – упертый, в отца, наверное.
Хорошев в окно видел, как Марта что-то долго говорила, уставившемуся в землю, Семену, а потом, зажимая рот ладонью, пошла прочь со двора.
Распрощался с Прокопьевыми и Хорошев.
Шли молча, Марта – из-за сдерживаемых слез, Хорошев – понимая ее состояние…
Но на берегу Хорошев не вытерпел:
– И что теперь?
– Ничего. Буду помогать им деньгами и ждать Ганю.
– Ганю? А если он будет сидеть полный срок? Семен к тому времени мужиком будет. Надо было забрать его. Ты же мать.
– Вот поэтому я и отступилась. Главное, он жив и здоров. А что еще мать может пожелать сыну?
– Ну, я не знаю. Попроси Прокопьевых, пусть Харлампий с Ульяной сами привезут Семена к тебе.
– Все. Я буду ждать Ганю.
И больше Марта в наслег не ездила, деньги Прокопьевым передавала с подвернувшейся оказией. Внешне она выглядела спокойной, а вот что творилось у нее в душе. Временами закрывалась в комнате, не желая никого видеть, а в другой раз целый вечер возилась с дочкой Марии.
Приходил Еремин, уговаривал поучаствовать в Новогоднем концерте, Марта наотрез отказалась. Какая репетиция, она видеть никого не хотела, сторонилась людей, их соболезнующих взглядов и перешептываний. Однако на похороны пошла, неожиданно умер Адольф Кун, здоровый, ни разу не болевший, пятидесятилетний мужик. Зима в этом году выдалась холодная, и его, видимо, продуло, когда рабочих везли с дальнего участка в открытом кузове. На следующий день Кун вышел на работу больной, в тот же вечер слег и через два дня умер. Его успели довезти до районной больницы, там определили двустороннее воспаление легких, но помочь уже не смогли. В селе Красном появилась еще одна немецкая могила.
У Куна остались жена и трое детей – сын семиклассник и две девочки помладше. Сын Андрей был высоким, нескладным шестнадцатилетним, стеснительным парнем, если отца со дня ареста доставали из-за имени, то сына дразнили в школе «куночкой». Сразу после смерти отца, Андрей бросил дневную школу и пошел работать. Попал он в бригаду Бердникова, и Марта, глядя, как он неумело тюкает топором, удивлялась, как у такого сильного, ловкого, жадного до работы Адольфа, получился такой сын. Под стать худой, больной матери. Несколько раз Марта подходила, показывала, как правильно стоять, чтоб не порубить себе ноги, как правильно держать топор. Да и во время работы приглядывала за ним, и это спасло Куну жизнь. Когда спилили очередное дерево, у рабочего соскользнул багор, и сосна, крутнувшись на пеньке, стала падать в сторону Куна, ему кричали, махали, чтоб убегал, но Андрей лишь растерянно топтался на месте. Проваливаясь в глубоком снегу, Марта все же успела добежать до Андрея и толкнуть его. Сразу за этим почувствовала сильную боль в плече, рухнула лицом в снег и потеряла сознание…
Много лет назад, вот так же спасая Марту от падающего дерева, Бердников отделался легкими ушибами. Марте повезло меньше, у нее было пробито плечо. Фельдшер Татьяна Ивановна побоялась везти Марту в райцентр:
– По такой дороге не довезем.
– Но что-то вы сможете сделать? – потрясал над головой кулаками Ножигов.
– Хирурга надо и хорошего.
– Хирурга?
Через несколько минут Ножигов уже ехал в райцентр. Он гнал газик так, словно умирала его родная дочь, несколько раз машину заносило, и он чуть не улетал в кювет, но скорость не сбавлял… Подлетел к районной больнице и спросил у первой же попавшейся на пути медсестры:
– Кто тут самый хороший хирург?
– Борис Соломонович. Кто же еще? – удивилась сестра такому вопросу.
– Как его найти?
– В кабинете. Второй этаж и направо. На двери написано: «Гуревич».
Хирург был на месте, худой, старый еврей с жидкой бородкой.
– Борис Соломонович, – с порога заговорил Ножигов, – вы должны нам помочь. Нужно срочно ехать в Красное, там умирает женщина.
– Обратитесь к Яковлеву, он хороший хирург и, уверяю вас, справится прекрасно.
– Нужен самый лучший хирург, на женщину в лесу упало дерево, пробито плечо. Собирайтесь, дорога каждая минута. Я прошу вас.
– Это ваша дочь, жена? Боже, о чем я спрашиваю, ваша дочь и лесозаготовки. Старость, совсем из ума выжил. Конечно, я еду.
– Как же ее угораздило? – уже в машине поинтересовался Гуревич. – Первый год в лесу?
– С сорок второго, немка. Спецпереселенка. К ним в бригаду парнишка поступил, когда дерево начало на него падать, растерялся, Марта успела его оттолкнуть, а сама…
– Нельзя ли потише? Вы так гоните.
– Дорога каждая минута.
– Она, наверное, ударница, раз вы так о ней заботитесь?
– Была. Даже медалью наградили, правда, потом отобрали.
– За что?
– Угодила в тюрьму.
– Давно это было?
– Давно. Марта после этого успела еще пять лет отсидеть.
– Что такое она совершила?
– Да тут такая любовная история. Вам, наверное, будет неинтересно.
– Еще как интересно.
Выслушав историю любви Алексеева и Марты Франц, Гуревич долго молчал, а потом заявил:
– Такая женщина должна жить, должна дождаться мужа, иначе зачем все эти мучения? Прибавьте скорость, дорога каждая минута.
Встречала Гуревича Татьяна Ивановна, раздеваясь, хирург спрашивал о состоянии пациентки и заодно отдавал указания…
Ножигов остался в коридоре, вскоре к нему присоединились Мария с Николаем, Хорошев, Бердников, растерянный Кун, спецпереселенцы.
Гуревич вышел в коридор, пальцами показал. что хочет папиросу. Ножигов достал пачку «Беломора», спички, прикурил папиросу и подал Гуревичу. Тот жадно сделал несколько затяжек:
– Я сделал все, что мог, дело за ним, – поднял Гуревич палец вверх. – Как решит Он. Надо ждать.
Уже сидя за столом в квартире Ножигова, Гуревич сказал:
– Я прооперировал тысячи больных и никакой души не видел, но есть что-то такое, что помогает некоторым безнадежно больным выжить. Думаешь, этот не жилец, глядь, начал поправляться. Другому сделаешь операцию, вроде жить ему и жить, а он раз и ушел. Вот так и с Мартой, она на грани жизни и смерти. Нужно что-то такое, чтоб перетянуть ее к нам. Я вижу, вам небезразлична ее судьба.
– Я сыграл в ее жизни не совсем хорошую роль… И хотелось бы, чтоб она дождалась мужа.
– Хотите себя реабилитровать?
– Это невозможно. Время не повернешь вспять, и это страшно.
– Странно слышать такие слова от человека вашей профессии. Я ведь тоже совсем недавно вернулся, скостили наполовину. Да… Ладно, я в больницу, заночую там.