Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 69)

В столовой, как узнали, что сам начлаг распорядился насчет Алексеева, медлить не стали, принесли ведро горячей воды и обмылок. И хотя начальник лагеря говорил лишь о руках, Алексеев разделся до пояса, сунул руки в горячую, обжигающую воду и стал сжимать и разжимать пальцы… А уж потом намылил лицо, шею.

И мылся, пока вода ведре не остыла. Машуков стоял рядом, Алексеев был для него сейчас самым нужным человеком.

– Дайте ему полотенце.

Дали, пусть и не совсем чистое, сам завстоловой и принес – небывалое дело.

Обычно среди заключенных как царь ходит. Обтерся Алексеев, натянул грязную нательную рубаху со вшами, потом верхнюю и телогрейку. И такая навалилась усталость, но Машуков торопил:

– Пошли, за неделю не успеем, начлаг шкуру с нас спустит.

Портреты вождей рисовали с газет. Машуков предложил начать с Берии, но Алексеев выбрал Маленкова, ему еще не приходилось рисовать лицо человека с очками, и он решил оставить Берию на потом. Пальцы от горячей воды стали более подвижными, хоть и оставались в скрюченном состоянии..

Ужинал Алексеев чуть раньше, чем его бригада. Ужинал с придурками, так на лагерном жаргоне звали тех, кто сумел отвертеться от общих работ. Повара, хлеборезы, кладовщики, врачи, бухгалтера, работники хоздвора и других обслуживающих профессий. Теперь и он стал придурком. Надолго ли? Вдруг начальнику лагеря не понравится, как он рисует?

Хлеба выдали Алексееву не меньше килограмма, баланду налили густую и миску каши сунули, видно, с обеда для кого-то припасли. Забыл Алексеев, когда ел зараз столько. А завстоловой не мог понять, чего так носятся с этим зэком, но на всякий случай, еще баланды велел налить. Съел Алексеев и ее. А вот половину хлеба под телогрейку спрятал.

Вышел из столовой, а его бригада у крыльца толпится, ждет команду заходить. Алексеева сразу не узнали, а как поняли, что это он, зашумели, загалдели, кто-то крикнул:

– Мать твою! Алексеев! Помылся! Перед смертью. Боится, что его бог не узнает и в рай не пустит.

– Закрой поганую пасть! – с угрозой возвысил голос Давыденко, он и по шее может дать, здоровье у бывшего полицая еще есть.

Алексеев молча поблагодарил его и пошел рисовать.

Вернулся из КВЧ поздно, перед самой вечерней проверкой. В бараке уже знали, что его перевели в художники:

– Ты за это место держись, – посоветовал Давыденко. – Глядишь и протянешь срок. Кто возвращается из лагерей живым? Придурки.

Алексеев достал из-за пазухи хлеб, незаметно от всех, сунул Давыденко:

– Дели на троих, тебе, Лобову и новенькому.

Что такое в лагере лишний кусочек хлеба для изголодавшихся людей? Это как, умирающему от жажды в пустыне, глоток воды. Лобов держал свою долю обеими руками и, откусив немного, снова прятал в ладони. Нельзя сказать, что Алексеев был так сыт, что не хотел хлеба. Заключенный сытым не бывает. Алексеев съел бы и этот хлеб, и еще, и еще, но он никогда не соглашался с лагерным правилом – каждый за себя.

После проверки, забравшись на нары, Алексеев закрылся с головой одеялом и мгновенно уснул. Правда, перед этим мелькнула мысль, что его, возможно, ночью придут убивать блатные, но мелькнула как-то отдаленно, не успев вызвать тревоги в засыпающем, уставшим донельзя Алексееве.

А ночью в полутемном бараке, освещенном керосиновыми лампами, появился Серый, переговорил с надзирателем, который прошел с ним вглубь барака и указал на нужные Серому нары. После чего надзиратель вернулся на место, а Серый медленно двинулся вперед. Возможно, кто-нибудь видел его, но боялся даже шевельнуться, боялся, как бы блатной не заметил, что он не спит. Правило: каждый за себя – действовало в лагере безотказно.

Надзиратель внимательно прислушивался к тому, что происходило в бараке, но слышны были лишь стоны, храп да кашель.

Прошло порядком времени, но Серый не возвращался, и надзиратель забеспокоился, однако подождал еще немного, а уж потом пошел посмотреть. То, что он увидел, его поразило, Серый, раскинув руки, лежал поперек нар, навалившись на убитого им заключенного. Надзиратель повернул Серого на бок, увидел у него заточку в груди, и кинулся в штабной барак в надзирательскую. Вернулся со старшим смены, тот, оглядев место преступления, приказал:

– Смотри, чтоб ничего не тронули. А я пойду, сообщу начальству..

Утром следователь опросил всех, чьи нары находились неподалеку от убитого. Ответ был один: не видел, не слышал, спал. Но все понимали, убит не тот и рано или поздно блатные придут снова. Алексеев чуть не плакал:

Понимаешь, – говорил он Давыденко, – этот надзиратель не знал, что я поменялся с Тороповым нарами, и показал Серому мое старое место. Его убили вместо меня. Я виноват в смерти Торопова.

– Такая уж у него судьба. Ничего так просто не делается. Зачем бог сохранил тебе жизнь? Значит, ты очень и очень нужен кому-то. Так что живи. А Торопов умер легкой смертью, а мог бы сначала поголодать, померзнуть до костей, потерять из-за цинги зубы. Терпел бы издевательства.

– Все это он уже испытал в колхозе.

– Тем более, зачем ему снова этот ад? Так и умер бы в забое с кайлом в руке. Конечно, жалко мужика. Я тебя понимаю.

О том, кто убил Серого, Алексеев не спрашивал, и так было понятно. Но только ему и Лобову. Следователь быстро узнал, что блатной грозился убить Алексеева, узнал, что за день до этого Торопов и Алексеев поменялись нарами, значит, Серый ошибся и убил не того. А вот кто расправился с ним? Алексеев едва ходит, да и лежал на верхних нарах. И следователь, и начальник лагеря терялись в догадках. Ясно было одно, не мог этот пожилой колхозник носить с собой заточку. Значит, Серого убил кто-то другой. Но Торопов только появился, у него не было в бараке ни друзей, ни подельников, ни знакомых и идти ради него на убийство ни у кого резона не было. Значит, Серого все же убил Торопов. Да и по положению тела Серого получалось, что он нарвался на встречный удар. Но у пожилого крестьянина не могло быть заточки…

Убийство в лагере, как и смерть от истощения, было обычным, рядовым делом. Но настали новые времена, Берия уже поснимал с постов многих видных людей госбезопасности, что за этим последует, все хорошо знали. Шерстили и тех, кто был связан с ними, и тех, кто был связан с этими связанными… И начальник лагеря не знал, как отреагирует комиссия на двойное убийство, потому приказал арестовать надзирателя, и следователи с пристрастием пытали того, как это блатной смог беспрепятственно проникнуть в барак и найти именно те нары, которые ему были нужны. А тут еще по лагерю прошел слух, что блатные собираются порезать барак, где сидели по пятьдесят восьмой, отомстить за смерть Серого. Этого начальник лагеря не мог допустить и вызвал к себе вора в законе по кличке Доктор и провел с ним воспитательную беседу. Чтоб ни одного убийства до приезда комиссии, иначе он загонит Доктора и его подручных в штрафной изолятор и будет держать там, пока они не подохнут. Или выведет за ворота лагеря и перестреляет за попытку к бегству.

Алексеев этого не знал, как не знали и остальные обитатели барака, и каждый вечер смотрели на него, забирающегося на нары, как идущего на эшафот.

Но прошла ночь, вторая… А Алексеев был жив, и заключенные потеряли к нему интерес. Да и его самого больше заботило другое, если портреты Маленкова и Ворошилова дались легко, то Берия не получался. Машуков предлагал:

– Ты сначала нарисуй лицо, а уж потом очки. Торопись, время поджимает.

Чтоб успокоиться, Алексеев на время забросил портрет Берии и стал рисовать Булганина, руки у него уже не тряслись и он смог написать письмо Марте и Николаю, что не понравилось Машукову:

– Какие письма? Ты мне дай портреты, а потом пиши письма сколько хочешь, бумаги не пожалею.

После Булганина Алексеев вновь взялся за Берию и как-то легко нарисовал его. Но не успел этому обрадоваться, все заслонило другое. Пришел приказ об амнистии. Прекращали начатые дела, освобождали тех, у кого срок был до пяти лет, тем, у кого срок был больше, скостили наполовину. Но тех, кто сидел по 58 второй срок, амнистия не коснулась…

Заключенные разделились, кто радовался, кто ругался.

– Вот скоты! Все продумали, – зло говорил Давыденко. – По пятьдесят восьмой давно пять лет не дают, всегда не меньше десяти. Значит, освобождают уголовников.

– Через год обратно всех посадят, – предрек Лобов.

А Алексеев думал о Марте. Попала она под амнистию или нет?

В начале июня 1953 года пароход «Красноярск» бросил якорь напротив села Красное, вскоре от него отчалил баркас с пассажирами. Когда баркас ткнулся в берег, первой с него сошла хрупкая женщина с изможденным лицом и, не обращая внимание на любопытные взгляды и шушуканье, хромая, направилась в сторону лесоучастка. Марте надо было отметиться в комендатуре о прибытии…

На дверях комендатуры висел замок. Марта сняла вещмешок и опустилась на ступеньки крыльца, прижавшись плечом к шатким перилам и закрыв глаза. Но в одиночестве она оставалась недолго, послышались быстрые шаги и радостный голос:

– Марта! Точно, Марта! Мне как сказали, что ты приехала, так я сразу сюда. Здравствуй! – частил Хорошев. – А мы тебя раньше ждали, амнистия-то в марте была.

– Здравствуй, Семен Григорьевич! – Марта с удовольствием произнесла слово «Семен», и Хорошев как-то стал ближе, словно это слово роднило Хорошева с ее сыном.