Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 59)

– Ну, смотри, – пригрозил Дудкин и быстро поднялся на палубу, уж больно силен был Лукьяненко.

– Он не отстанет. Если что, бей его между ног кулаком, коленом, ребром ладони, если схватит сзади. Вот так, – показал Лукьяненко. – У нас это самое больное место.

После того, как Дудкин сказал, как называется по-немецки это самое место у женщин, интерес к немецким словам появился и у других. И они в столовой допытывали Фатиму:

– Как будет по-немецки ложка?

– А вилка?

– В словаре надо посмотреть. Люба, ты не помнишь?

В каюте Марта выговорила Фатиме:

– Зачем ты спрашиваешь у меня при всех?

– А че мне, каждый раз бежать в каюту, смотреть в словарь? Да и как правильно выговорить, не знаю. Что, трудно было сказать?

– Как ты не понимаешь, я дала расписку, что буду молчать. Ты меня подставляешь.

– Ладно. больше не буду.

Когда за ужином Фатима сказала, что ложка по-немецки – лоффел, а вилка – габел, пожилой кочегар чуть не поперхнулся:

– Вот фашисты напридумывали слов, чтобы просто сказать – ложка, вилка, нет они какую-то херню городят. Одно слово фашисты. Если у них вилка – кобель, то как по-ихнему будет собака?

– Хунд, – не замедлила с ответом Фатима, они с Мартой предвидели этот вопрос.

– Хунд, – склонив голову, произнес кочегар, был бы собакой – обиделся.

Это увлечение команды немецким языком пугало Марту, и она решила попросить капитана, чтобы пристроил ее на другой пароход. Григорьев на ее просьбу только вздохнул:

– Не возьмет тебя никто. Я же не могу им кота в мешке предложить. Должен сказать, кто ты на самом деле. Подожди, скоро у Фатимы пройдет желание учиться немецкому. Такие, как она, быстро загораются и быстро тухнут. Работай спокойно.

В следующий приход в Якутск Марте все же удалось одной вырваться в город. В Якутске она была впервой, до этого лишь смотрела с парохода. По улице шли свободные люди, что-то обсуждали, смеялись, и не знали, что рядом есть другая жизнь, которая может затянуть и их в свой водоворот. И Марте стало жаль их: и толстую тетку в крикливой кофте, и плачущего малыша, которого молодая мамаша тянула за руку, смеющуюся парочку…

Сама она долго в городе не задержалась, купила штанишки, рубашки, кое-что по мелочи себе. И вроде бы зашла незаметно на пароход, но возле каюты ее догнала Фатима:

– Почему одна ушла? Что купила?

– Да так, пустяки.

– Покажи-ка. О! У тебя есть ребенок?

– Племянник.

– Сколько ему?

– Скоро год

– Слушай, у меня осталась Витюшкина одежда. Берегла, думала, вдруг снова надумаю рожать, но встретила Лукьяненко и… Одежда новая, дети быстро растут, как на берег пойду, так и принесу.

Фатима ушла, а Марта разложила на кровати рубашку и представила в ней сына. Какой он? Два раза вставали под погрузку дров возле избушки бакенщика и оба раза ночью. И Марта не решилась побеспокоить Китаевых, да и не знала, что ее там ждет. Этот Усачев, раз заподозрил, не отстанет. А так хотелось узнать о сыне.

Осень Алексеев встретил там же, во внутренней тюрьме. Шагая на допрос, видел, залетевшие через забор, золотистые листья берез и сразу представлял осенний лес, когда все затаилось в ожидании, когда прозрачный воздух далеко разносит звуки, и непонятная тоска охватывает душу. Потом листья под дождем почернели, а вскоре их засыпало снегом.

После того, как из камеры исчез Саморцев, Алексеев некоторое время снова сидел с Ребровым, и тот, чуть не плача, жаловался:

– Ладно, чтоб не били, сказал, что и трактор я нарочно поломал, и сено, заготовленное на зиму, хотел сжечь. Все, сознался, судите. Нет, теперя требуют, скажи, кто тебя надоумил, кто всем этим руководит? Много ли сообщников? Намекают, паря, на нашего председателя. А как я могу невинного человека оговорить? Платоныч, председатель-то, мужик справедливый. До него Силин был Мишка, такая скотина, за всякую мелочь трудодни урезал. А Платоныч – человек. И что мне делать? Не могу я на него напраслину возводить. Хоть вешайся.

Что мог сказать ему Алексеев, у него были такие же проблемы.

После Реброва поселили в камеру худого, нервного Анциферова. Ему вменяли хищение:

– У нас выше по течению леспромхоз. Так все лето по реке бревна плывут. Мы, конечно, на лодку и за ними. Не пропадать же добру. Года три ловили, никто не запрещал, этим летом тоже порядком заарканили. У всех до зимы на берегу остались, а я свои распилил и во двор завез. А ближе к осени приехали машины леспромхозовские и автокран, и начали бревна выловленные грузить. Мужики попытались помешать, какое, мол, имеете право. А им старшой, что командовал погрузкой, пригрозил: «Скажите спасибо, что вас за воровство не арестовали». Все и примолкли. Я думал, меня не тронут, не будут же со двора забирать. Однако на хитрую жопу, сам знаешь, что. Приехали. Открывай ворота! Если бы они забрали бревна, когда они на берегу лежали, черт с ними, а то ведь мы с сыном сколько вечеров потратили, вручную пилили. Разозлился я до крайности и говорю, не поймай мы бревна, они бы к самому океану уплыли или топляками стали. Если вы такие разгильдяи, так платите нам за поимку бревен. Еще кое-чего наговорил по горячке. Они раз и уехали. Конечно, я бы бревна отдал, куда бы делся. Мало ли что сказал, не скотина же бессловесная. А назавтра мне вручили предписание, к такому-то числу привезти украденные дрова в леспромхоз. Я за голову схватился, – Анциферов вскочил и заходил по тесной камере. – Понимаешь? Мне же за свои деньги машину надо было нанимать, да одним рейсом не обошелся бы. А до леспромхоза девяносто километров – чистое разорение. Психанул, конечно, и сказал, надо – забирайте сами, а то я ваши дрова отправлю дальше плыть. А утром приехали эти, позвали понятых, замерили, составили протокол и арестовали меня за хищение государственного имущества в крупных размерах. Нашлись свидетели, наши, деревенские, доложили, что воровал я бревна и прошлым летом, и позапрошлым. Следователь двадцать пять лет лагерей обещает. Я говорю, не поймай мы, бревна бы уплыли. А он, вот пусть и плыли бы себе…

Сидели с Алексеевым и другие, проступки которых были такие же незначительные, а им грозили большие сроки.

Зачем все это, думал Алексеев, зачем отрывать людей от работы. от семьи, коверкать жизнь им и их родным? Кому это выгодно? Чего власти этим добиваются? Чтоб народ их боялся? А зачем, если большинство готово идти за Сталина в огонь и воду? Зачем так издеваться над народом, который перенес такую страшную войну, доказал свою преданность Советскому государству? И не было у него ответа на эти вопросы.

В госбезопасности тем временем определились с главарем преступной организации, выдвинув на эту роль Шипицина. Как сказал Потоцкий – на допросах Алексеева, он иногда применял доверительную манеру разговора – затаившиеся враги народа объединились с буржуазными националистами, руководителями которых были члены бюро райкома Туласынов и Симонов. Туласынов был племянником одного из белобандитов, отпущенных Семеном Алексеевым, а Симонов приходился родственником Туласынова.

Пока допрашивали их, про Алексеева на время забыли, вызывали лишь для очной ставки с Симоновым и Туласыновым. Те не собирались брать на себя вину – это было видно по их избитым лицам. А вот Шипицин сознался во всем, что предъявил ему следователь. Алексеев не мог понять, в самом деле в госбезопасности уверены, что в районе окопалась преступная организация или все это игра? Не совсем же они дураки, чтобы не видеть надуманность этого дела. Или они живут по каким-то другим законам, даже не законам, а понятиям, видя в каждом человеке врага.

И потом, если это игра, то зачем с такой тщательностью они стряпают это дело, не пропуская никаких мелочей, словно паук плетущий сеть. Вызвали сержанта и дежурного Семенова, которых Алексеев разоружил в райотделе. Оба подтвердили – да, именно Усачев приказал им отдать оружие Алексееву. Доставили Горохова с Саморцевым, выясняли их связь с Семеном Алексеевым, а также с Труновым. Из Батамая, ввиду смерти Егорова, привезли его брата…

На одном из допросов Потоцкий – он был в то день в хорошем настроении сказал Алексееву:

– Мы благодарны Марте и, когда арестуем, сделаем ей поблажку. Ведь все эти люди: Усачев, Шипицин и другие – жертвы вашей любви.

– Про других не знаю, а вот Усачев и Шипицин жертвы своей дурости.

– Это ты правильно подметил. Им надо было Марту сразу убрать и тебя заодно. Нерешительность Шипицына и Усачева подвела их. Хотел бы я взглянуть на Марту. Шипицин говорит, заурядная баба, да еще хромая. Знаешь, я дал команду искать хромую женщину без ребенка. Ребенок, скорей всего похож на тебя. И нянчит его одна из твоих многочисленных родственниц. У вас, якутов, в кого не ткни – родня. И ребенок этот недалеко от дома бакенщика, в ближайшем наслеге. Как думаешь, правильно я мыслю?

– Вам видней.

– Есть предложение, ты во всем сознаешься, и мы Марту не тронем. Зачем она нам? Пусть живет. Одно твое слово и я прекращу поиски. Молчишь? Что-то не верится в вашу любовь. Ладно, поговорим о другом. Ты утверждаешь, что был преданным комсомольцем и в техникуме с вражескими элементами не общался. Тем не менее, как любой якут, ты был настроен националистически, иначе бы не сделал выговор Березовскому. Национализм тебе передался от отца, который умело скрывал его от органов. Когда ты вернулся в район после учебы тебе рассказали правду об отце. И вот ответь-ка, кто это был, кто вовлек тебя в преступную организацию? Говори правду, не зли меня…