Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 54)
– Воистину Воскресе!
И все, больше никаких разговоров не было, но Зотову и этого было достаточно, быстренько состряпал донос. А тогда в газетах много писали о контрреволюционной деятельности церковников, рабочие требовали закрыть церкви. Вот она под эту шумиху и попала. Пришли с обыском, иконы побили, Софью арестовали. Снова допросы, побои. По чьему приказу действовала? Сколько человек в организации? Тут уж Игнат ничем ей помочь не мог. Присудили Софье три года за религиозную пропаганду. Отсидела, вернулась, а в школу не берут, хотя учителей не хватало. Религия – опиум для народа. Боялись, что будет детей в лоно церкви вовлекать. Что ей оставалось делать, пошла к Игнату на пароход матросом, Игнат тогда уже капитаном ходил. Так вот за те годы, что Софья в тюрьме пробыла, Игнат верующим стал, а вот я, хоть и крещенный, однако в бога не верю, но другим верить не мешаю. Но если бог все же есть, то больно злой…
В тридцать седьмом Софью снова арестовали по старому обвинению – участие в белоповстанческом движении, припомнили и ее дворянское происхождение. Дали десять лет лагерей. Но прежде на допросах избивали, спрашивали о каком-то заговоре. Кому только не писали, что она уже привлекалась по этому делу и была оправдана. Пересмотрели через три года и освободили весной сорокового. Игнат решил податься подальше от людей, от властей, от доносчиков и пошел в бакенщики. А капитан он, каких поискать…
Зотова в сорок третьем укатали на пятнадцать лет за хищение на водном транспорте. За то, что нечист на руку, его и в детстве били и потом, однако наука не пошла на пользу. Я после этого предлагал Игнату, возвращайся в родные края, хватит вдали от людей жить. Не захотел, за Софью боится. Он за нее любому горло перегрызет, а против власти не попрешь. И что до нее докопались? А я ведь ей по гроб жизни обязан, она мне жизнь спасла. Ранило меня сильно под Усть-Кутом, так Софья – вокруг бой идет – вытащила в безопасное место, а во мне весу, сам видишь… Честно скажу, была у меня мысль убить Зотова, но все решиться не мог.
Потому виноватым чувствую себя перед Софьей… Да разве перед ней одной, вот так станешь вспоминать, и перед родителями виноват и перед детьми, и не вернешься назад, не исправишь, так вину с собой в могилу и унесешь. Как быстро время летит. Скоро семьдесят, а вроде и не жил. Заговорил я тебя, – Инешин поднялся, тронул Алексеева за плечо. – Пошли, поедим ушицы. Составь компанию…
Алексеев спал, когда перед самым Якутском их обогнал пароход с баржами, на корме парохода стояла Марта, пытаясь разглядеть на карбазах мужа.
На пароходе Марте понравилась, она уже устала от бездеятельной жизни у Китаевых, от неопределенности, от страха, что ее вот-вот схватят. И новая, упорядоченная, пароходская жизнь внесла некоторое успокоение, если не считать постоянной тревоги за мужа и сына. В ее задачу, как матроса, входила приборка палубы и кают команды, Марта выполняла ее с таким рвением, что это не осталось незамеченным, и она удостоилась похвалы капитана, на вид угрюмого и злого.
Жила Марта в каюте вместе с татаркой Фатимой – веселой, чересчур разговорчивой толстушкой лет сорока. На пароходах Фатима ходила с сорок первого года и чувствовала себя на них, как дома. И в первый же день повела Марту, то есть Любу Богарадникову, знакомить с пароходом. Заглянули в жаркую кочегарку, где, раздетые по пояс кочегары, бросали в горящие топки длинные поленья. Потом посмотрели сверху на машинное отделение, где какие-то штуки крутились, какие-то штуки скользили.
– Кривошипный механизм, – пояснила Фатима. – И похвалилась. – Я бы тоже смогла работать масленщиком.
Привела Фатима Марту и на камбуз, познакомила с толстой, в два обхвата, поварихой тетей Зиной.
– Новенькая? Как звать?
– Люба.
– Худущая. Ничего, откормим, будешь такая же как и я. Мужики полных любят, чтоб было за что ухватиться. Это сколько стало у нас баб на пароходе? – начала считать на пальцах тетя Зина. – Со мной, семь. Да, не скоро бабы на берег спишутся, сколько плавсоставских с войны не вернулось.
Тетя Зина сунула Марте два пирожка:
– Перекуси, обед не скоро.
Все это было хорошо. Но доставала с расспросами Фатима. Откуда ты, кем раньше работала, есть ли дети, муж? Приходилось врать и, Марта ужасалась тому, как ловко у нее это получалось.
Казалось, до осени Марте ничего не угрожает. Но она не знала, что во сне разговаривает по-немецки.
И Фатима, услышав чужую речь, похожую на то, как разговаривали в фильмах фашисты, всполошилась. Выходит, Люба никакая не Люба, а фашистская диверсантка. Не зря постоянно призывают к бдительности. Ничего, Фатиму не проведешь. Может, за поимку фашистки ей дадут орден, напечатают про нее в газетах? Крадучись, Фатима подошла к спящей Марте, прислушалась. Точно, немка. Надо ее связать. Фатима нагнулась было за ремнем, которым перетягивала свой потрепанный чемодан, но передумала. А вдруг она не справится с немкой? Эта хоть и худущая, но там их всему учат. Может, она с ножом спит? Пырнет, и все! Лучше позвать Лукьяненко, он быстро скрутит эту немчуру. Ишь, удумала, где спрятаться. Тут Фатима вспомнила, они же на пароходе и, значит, этой фашистке никуда не деться. Надо прямо сейчас же идти к капитану и все рассказать…
Капитана Григорьева слова Фатимы привели в замешательство. Китаев предупредил его, кто на самом деле скрывается под именем Любы Богорадниковой, но Григорьев не думал, что обман так быстро раскроется. Первым делом поинтересовался у Фатимы, говорила ли она еще кому-нибудь об этом и, получив отрицательный ответ, успокоился:
– Люба племянница известного на Лене капитана, дальше Иркутска нигде не была, значит, не могла встретиться с фашистами и шпионкой быть не может. А вот почему она говорит во сне по-немецки? Утром я ее позову и все выясню. Иди, спи.
– Я за ней понаблюдаю, – не хотелось Фатиме расставаться с мечтой об ордене, о славе.
– Понаблюдай, – согласился Григорьев. – Но никому ни слова.
После ухода Фатимы, Григорьев задумался. Когда-то он ходил помощником у Китаева, считал себя его учеником и только поэтому согласился рискнуть, взять беглую спецпереселенку на пароход. И он не виноват, так сложились обстоятельства, но ему придется высадить Любу на первой же пристани. И не просто высадить, а обставить это дело так, словно она убежала сама, боясь разоблачения. Иначе его могут арестовать за то, что не задержал беглянку и не отдал властям. Ведь нет гарантии, что Фатима будет молчать.
Фатима, вернувшись в каюту, села на кровать и, хоть ей очень хотелось спать, начала внимательно прислушиваться к редким, неразборчивым словам улыбающейся во сне Марты, жалея, что на знает немецкий. Может, эта немка говорит что-то важное…
А Марте снились улицы родного города Энгельса, мать, школьные друзья, и она была так счастлива…
Проснувшись, Марта удивилась, увидев спящую Фатиму в одежде и обуви, но будить не стала. Не успела подняться на палубу, позвали к капитану. Шла с некоторой тревогой, последние годы приучили ее, вызов к начальству не обещает ничего хорошего. По сумрачному виду капитана, сразу поняла, случилось что-то нехорошее.
– Люба, мне не хочется этого делать, Игнат Захарович мой друг и я обещал ему, но придется тебя высадить на первой же пристани.
Марта от этих слов, будто окаменела, всего ожидала она, но только не этого.
– Я вынужден это сделать.
– Почему? Я плохо работаю?
– Наоборот, хорошо. И с этой стороны у меня к тебе претензий нет. Но Фатима услышала, как ты во сне говорила по-немецки и вообразила, что ты фашистский диверсант. Наверное, надо было сразу сказать, что ты немка. Но сейчас уже поздно. Я не могу рисковать, у меня семья, дети. Да и не хочется остаток жизни провести в тюрьме. Посадят за укрывательство. Я уже рисковал, когда согласился тебя взять. Конечно, мы можем брать работников самостоятельно, но потом обязательно оформлять в кадрах. Мне попадет и за это.
– Фатима сказала только вам?
– Да, я попросил ее никому не говорить.
– Тогда… – Марта лихорадочно искала выход из ситуации, ей ни в коем случае нельзя было покидать пароход, единственное безопасное место, – тогда… Может, Фатиме сказать, что я учила немецкий в школе диверсантов, но только в нашей школе, советской. Меня как и других, хотели забросить в тыл врага, но… когда я прыгала с парашютом, сломала ногу, – сочиняла на ходу Марта. – Лечение было долгим, наши успели войти в Германию. Насчет ноги Фатима уже спрашивала, я ничего конкретного не сказала.
– А что, хорошая мысль, но при одном условии – Фатима будет молчать.
– Сказать ей, диверсионная школа была секретной, и разговоры о ней запрещены. Можно за это попасть в тюрьму.
– Согласен. В свое время Игнат Захарович помог мне. Рискну и я. Но если что, извини, высажу. Пошли ко мне Фатиму.
Фатима вернулась от капитана смущенной:
– Ты не обижайся, что я тебя за диверсантку приняла, даже связать хотела. Дура.
– Правильно сделала, что сказала капитану. Нам нельзя терять бдительность.
– А как ты сломала ногу?
– Был сильный ветер, сначала прыжки хотели запретить, но начальство велело прыгать. Одна девочка разбилась, а я осталась хромой. Из-за этого меня и жених бросил, – попыталась Марта увести разговор от «диверсионной школы».