Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 41)
Интересно, вдруг подумал Алексеев, а как отреагировали бы другие односельчане, узнав правду о творящемся беззаконии. Тот же Слепченко, спешащий в школу, учить детей истории? Или вот Красноштанов, начальник почты? Новоселова? Что-то легко оделась сегодня. Братья Говорины и дед Анкудинов? Что подумали бы они, что сказали? Что изменилось бы в стране, узнай весь народ об этом? Пожалуй, кто-то не поверил бы, а кто-то не захотел бы поверить, а кто-нибудь сказал, правильно делают, надо держать всех в страхе. И дальше все покатилось бы по-прежнему. Как сказал Хорошев – мы, народ, представляем из себя ноль без палочки. Однако Михаил да и сам Хорошев доказывают обратное.
А может, и хорошо, что люди не знают всей правды, иначе трудности, что им пришлось вынести, показались бы напрасными. Ведь только вера в светлое будущее придает всем силы – не нам оно достанется, так детям. И если не будет веры, то как жить, ради чего работать? Как жить ему, Алексееву, на своей шкуре познавшему правду?
Пока ждал темноты, промерз до костей, хоть и зарылся в сено. Слез с сеновала, когда во многих домах потушили свет и позакрывали ставни – хотел исключить даже малейшую возможность увидеть его кем-либо из селян. Пусть все думают, что он давным-давно в чужих краях. Но совсем забыл про метеостанцию, работники которой ходили смотреть приборы через каждые два часа. И безбоязненно обходя метеоплощадку, был внезапно освещен фонарем, и женский голос спросил:
– Кто здесь?
– Я, Алексеев. Здравствуй, Галина!
– Здравствуй! Маму проведывал?
– Со стороны глянул. Как она?
– С сердцем у нее было плохо, в больнице лежала. Вчера выписали.
– Долго лежала?
– С неделю. Точно не помню.
– А как ты живешь, как дети?
– Перебиваемся, как и все. Миля с Владиком сильно переболели, но, слава Богу, поправились.
– Пожалуйста, никому, что меня видела.
– Это само собой.
– Ну, я пошел.
– Счастливого пути!
Алексеев обогнул площадку и покатил к реке. Значит, не зря он видел во сне пытавшуюся докричаться до него Марту. Вот и по матери ударили через него. Хорошо, рядом с ней Марта и Августа Генриховна. А он, единственный сын, не сможет ей помочь, упади она ничком – не поддержит за лоб, упади она навзничь – не поддержит за затылок.
Апрель начался продолжительными снегопадами, а потом до середины месяца стояли морозы. Но, как обычно бывает в Якутии, погода сменилась в одночасье. Снег таял на глазах. И Алексеев большую часть времени проводил на свежем воздухе, сидел, привалившись спиной к стене избушки, закрыв глаза и подставив лицо солнцу, или бродил по лесу, выедая вытаявшую из-под снега бруснику.
Прилетели трясогузки, извещая – наступило короткое якутское лето. Появились и чирки, увидел стайку на образовавшемся озерке, но стрелять не стал, негде было хранить. И первого мая, с помощью ножа и топора, начал копать яму для ледника. Потратил на это несколько дней.
Каждое утро Алексеев начинал с того, что делал насечку на стене, отмечая новый день. Утро пятого мая не стало исключением, и вот когда он начал вырезать насечку, услышал шаги… Тут же схватил ружье, он держал его постоянно заряженным, и, приоткрыв дверь, выглянул… Шаги приближались. Пригибаясь, Алексеев обогнул зимовье и … облегченно вздохнул – Николай. Но тут же появилась тревога. Что-то случилось с мамой, Мартой?
Николай подошел ближе, и по его лицу Алексеев понял – случилось. Обнялись. И Николай, прокашлявшись, очищая горло, словно слова, которые он собирался сказать, не хотели выходить, произнес с хрипотой:
– Матрена Платоновна умерла.
Алексеев крепко зажмурил глаза, постоял так и спросил:
– Похороны когда?
– Завтра. Конечно, тебе в село нельзя, но все равно решили сообщить. Едва через реку перешел…
– Я должен ее увидеть, должен проводить маму в последний путь.
– Но там обязательно будет НКВД.
– Я должен попрощаться с мамой. И я это сделаю.
– Мы так и подумали. Я попросил Усманову Галину, она принесла из клуба седой парик, усы и брови. А я разжился одеждой сторожа Слепцова, вы с ним одного роста. У жены его выпросил, у тети Дарьи, сказал, для хорошего дела надо. Клей для усов тоже принес.
– Как мама умерла?
– Сердце. Ушла доить корову и долго не возвращалась, Августа Генриховна забеспокоилась, пошла и …
– Марта знает, что ты ко мне направился?
– Нет. Решили не беспокоить. Слушай, у тебя есть что пожевать? Я же со вчерашнего вечера к тебе добираюсь. Лена вот-вот проснется, большие забереги, по всей реке промоины, вода в них так и бурлит, пришлось лодку с собой тащить. Иду и думаю, вот провалюсь под лед, а как потом в лодку заберусь с одной рукой? Но удачно перешел, а тут сначала мимо проскочил, потом вспомнил про сосну с «ведьминым помелом», и от нее уже точно сюда вышел.
В зимовье Николай достал из заплечного мешка каравай.
– Вот прихватил, у тебя, наверное, сухари давно кончились. Ни хрена здесь не вижу, пошли на природу.
Пристраиваясь возле зимовья, Николай достал бутылку:
– Помянем Матрену Платоновну. Пусть земля ей будет пухом. Она мне как вторая мать была.
А ведь это я убил маму, приблизил ее смерть, подумал Алексеев. Скольким людям я еще принесу горе. Бабушка прожила девяносто лет, столько могла бы и мама, если бы я был рядом. Он выпил водку, не чувствуя ее горечи, и резко поднялся.
– Ты ешь, я пройдусь немного. Мне надо побыть одному.
Обычно, когда Алексеев входил в лес, все заботы, тревоги оставались позади, лес отталкивал их, не впускал на свою территорию, но сегодня и он был бессилен…
Перед тем как идти в Красное, Алексеев облачился в одежду Слепцова, нахлобучил парик, приклеил седые брови и усы.
– Вылитый Слепцов, – одобрил Николай, – только колени при ходьбе подгибай маленько, ты же старик, и чуть-чуть горбись. А руки за спину, вот так. Надо еще палку подобрать, с ней точно за старика примут.
Вышли к Лене, и Алексеев почувствовал дыхание реки, готовой вот-вот взломать лед, огромные забереги с обеих сторон, словно открытые ворота.
Лодку в темноте нашли не сразу, лишь когда Николай вспомнил, что на берегу был плитняк. Алексеев сразу повел куда надо.
Перебрались на тот берег без помех, да промоины сами напоминали о себе шумом нетерпеливой воды. Переплыли забереги, вытащили лодку на берег.
– После такого дела надо закурить, – Николай уселся на нос лодки. – Пойду на конный двор, возьму у Хорошева лошадь, он теперь на конном работает, и отвезу лодку. Оставлять на берегу нельзя, к утру точно Лена тронется. Ты, Ганя, поосторожней, сильно на глаза не лезь. Я к похоронам подойду. И не забывай, ты старик.
– Не забуду, – Алексеев тронул за плечо Николая и направился в сторону дома.
Подошел к калитке и долго стоял, держась за нее, не верилось, что больше никогда мать не встретит его, никогда он не услышит ее голос…
Вошел в дом, пересек кухню и остановился возле открытых дверей комнаты. Гроб с матерью стоял на табуретках, с двух сторон сидели старухи, и с ними Марта. Алексееву хотелось припасть к матери, но он лишь коснулся ее ног и, чувствуя, что расплачется, вышел. Марта последовала за ним:
– Дедушка, вы, наверное, с Нахоры? Чаю хотите?
Алексеев молча кивнул.
– Пойдемте в поварку. Мы в доме не топим, сами понимаете, нельзя чтоб было тепло.
В поварке Марта наощупь нашла спички, зажгла лампу.
– Садитесь, чай только что вскипел. Вам крепкого налить?
– Угу, – Алексеев не знал, открываться Марте или нет?
– Вот, пожалуйста, ваш чай. Кушайте, еда на столе.
Алексеев протянул руку к чашке с чаем, и тут же Марта, нагибаясь и заглядывая ему в лицо, произнесла удивленно-радостно:
– Ганя? Ганя, милый! Я знала, что ты придешь… Знала! Ганя! – Марта заплакала. – Я была на работе, пришла, а тут…
Алексеев встал, задернул на окне занавеску, обнял Марту.
– Марта, ты-то как? Как здоровье?
– Пока все хорошо.
– Скоро? – Алексеев осторожно погладил ее выпирающий живот.
– В июне.
– Я обязательно приду.
– Ты кого хочешь, мальчика или девочку?