Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 28)

До самого утра Усачев, а затем и Никифоров убеждали Алексеева признаться в связях с Саморцевым, Гороховым и Егоровым и этим спасти себя от расстрела. Никифоров закончил допрос словами:

– Иди и подумай, признания твоего мы все равно добьемся, однако это будет стоить тебе здоровья, да и расстрела не избежишь. Но у тебя есть шанс все исправить. Подумай хорошенько, а мы поговорим с Ножиговым и Сомовым.

Вернувшись в камеру, Алексеев начал мерить ее шагами, схватившись за голову. Клепиков, понимая, в каком он состоянии, ничего не спрашивал.

Что будет с Мартой, если его расстреляют, думал Алексеев, вдруг посадят и ее, как члена семьи врага народа? Что тогда будет с ребенком? Родится в тюрьме, а потом? Но даже если его и не расстреляют, увидит ли он когда мать, Марту, ребенка? Жизнь человеческая в этом мире держится на волоске. Бедная Марта, сколько горя он принес ей своей любовью! Если бы не он, Марта сейчас спокойно работала бы на лесоучастке, не было бы в ее жизни ни тюрьмы, ни сломанной ноги, ни мужа «преступника». Как они проживут без него? Всякий обидит их, а он не сможет защитить. Милая, любимая Марта, как мало у них было счастливых дней, но они были. Были!

Как ни странно, но в это же самое время о Марте Франц думал секретарь райкома Шипицин.

Шипицину не давало покоя то, что Алексеев, даже под угрозой исключения из партии, не оставил Марту. Шипицин даже представить не мог такое, это было что-то выходящее за рамки его понимания. И секретарь считал это своей недоработкой, пятном на своей репутации. Плохо и то, что Смирнов связал вместе и лесозаготовки и политвоспитание коммунистов. Надо же было тогда ляпнуть Смирнову про любовь Алексеева к Марте. Язык мой – враг мой. Если насчет плана по лесозаготовкам можно сослаться на нехватку людей и техники, то в случае с Алексеевым оправдания нет. Придется отвечать. Смирнов обязательно поинтересуется судьбой Алексеева. И как на это отреагирует? Прозевали, как коммунист вначале превратился в обывателя, а затем и в преступника. Что за красавица эта Марта, что ради нее можно пожертвовать всем? И тут Шипицин подумал, что бы почувствовал, испытал Алексеев, если бы Марта Франц отказалась от него? Наверное, с ума бы сошел. Шипицин мстительно улыбнулся и вслух произнес:

– Неплохая идея, неплохая.

И встретив Боровикова, Шипицин в разговоре, словно невзначай спросил:

– Как там Алексеев?

Боровиков испытующе глянул на него:

– А что он вас так интересует? Жалеете, что ли?

– Боже упаси. Алексеев крепко подвел меня и партийную организацию района. Видите ли, любовь у него! Сволочь! Знаете, я тут как-то подумал про эту любовь его. Пожалуй, самым тяжким для Алексеева наказанием будет, если немка публично от него откажется. Если она это сделает, он или покончит с собой, или во всем признается: и что делал и что не делал. Что вы по этому поводу думаете?

Боровиков снял очки, потер пальцами переносицу и водрузил очки на место:

– Я вас отлично понимаю, недопустимо, чтобы кто-либо членство в партии менял на бабу, такому человеку не место в нашем обществе. Вы подбросили хорошую мысль, мы обязательно поработаем в этом направлении. Но сначала проделаем один фокус, – Боровиков самодовольно улыбнулся, – а немкой займемся, займемся. Хорошая мысль. Хорошая, – уходя, повторил он.

А Шипицин постоял, решая, правильно ли он поступил, предложив НКВД заняться Мартой Франц, может, без него они и не вспомнили бы о ней. А тут арест, допросы, угрозы, избие…, – Шипицин быстро оглянулся, словно испугавшись, что кто-то может услышать его мысли, и решил, что поступил правильно. Во-первых, она спецпереселенка, социально опасный элемент и жалости недостойна, во-вторых, именно Марта встала между партией и Алексеевым, поставила под удар лично его, секретаря райкома, так что пусть поймет… Что Марта должна понять, Шипицин уточнять не стал и поспешил в кабинет. Выполнить план любой ценой, вот о чем он думал последние недели, дни и часы, выполнить, и тогда Смирнов и обком забудут о его промахах в политвоспитании коммунистов.

Когда Ножигова и Сомова снова вызвали в МГБ, они восприняли это по-разному. Ножигов думал, что из-за драки на лесоучастке среди спецпереселенцев – избили осведомителя. Били ночью, и кто – выяснить не удалось. Ножигов вовремя сообщил об этом в район и был спокоен. А вот Сомов страшно перепугался и начал орать на жену:

– Все! Посадят за недоносительство. Поняла, стерва, что натворила, – махал он перед ее носом кулаками. – Посмотрю, как ты тут будешь без меня жить, сучка. Ты еще пожалеешь, что трепала языком, как помелом. Надо же, именно мне досталась такая болтливая курва…

Жена молчала, лишь на лице ярче проступили припудренные синяки.

Когда к дому подкатил лесоучастовский газик и шофер просигналил, Сомов обессиленно опустился на стул и схватился за голову. И шоферу пришлось посигналить еще, пока Сомов не собрался с силами и вышел из дому.

Предложение следователя изложить событие, произошедшее на охоте так, как оно представлялось ему раньше, привело Сомова в замешательство. «Что это? – лихорадочно думал он. – Ловушка? Напишу, а потом скажут, что пытаюсь ввести следователя в заблуждение, пытаюсь обелить врага народа». И онемевшими губами произнес:

– А это обязательно? Я уже написал все, как было.

– Забудьте. Пишите так, как вам было сказано. Все произошло случайно.

Сомов писал, и ощущение было, что пишет себе приговор.

А с Ножиговым, как он и ожидал, сначала поговорили об избитом осведомителе. Что спецпереселенцы его давно вычислили, но почему-то избили именно сейчас, почему-то не трогали раньше… Не узнал ли доносчик что-нибудь необычное? И нужно во что бы то ни стало выяснить, кто виновен в избиении. И лишь после этого Боровиков сказал:

– У нас, Леонид Мартынович, к тебе просьба. Это про выстрел на охоте. Для следствия очень нужно, чтобы ты написал по новой, изложил события так, как они тебе представлялись вначале. Эта бумажка нигде не будет фигурировать, ее уничтожат сразу же, после предъявления арестованному. И никакой ответственности за разницу показаний ты не понесешь. Слово офицера и коммуниста.

– Когда нужно? – нехотя спросил Ножигов, он хорошо понял задумку следователей, но был уверен: Алексеева им будет трудно обмануть таким трюком. Жаль лишь, что он становится невольным участником этого.

Вернувшись с очередного допроса, Алексеев застал в камере Глушкова, одно время он был директором школы в Красном, а потом перевелся в райцентр. Странно было видеть здесь этого моложавого интеллигентного человека, внушающего уважение одной своей внешностью.

– Виктор Аверьянович, вы?

– Я, Гавриил Семенович, вот – удостоился. Правильно говорят, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Ох и вид у вас…

– А что вы хотите, ночные допросы, избиения, – ответил за Алексеева Кузаков.

– Избиения? – ужаснулся Глушков. – Я насилие не переношу, мне кулак показать – и подпишу, что было и чего не было.

– Это только кажется так, человек сам не знает, на что способен, что может выдержать. Уж я-то нагляделся.

– Нет-нет, я себя знаю.

– И какое преступление вы совершили? – устало спросил Алексеев.

– Да анекдот получается. Я, как и в Красном, совмещаю директорство с преподаванием русского языка и литературы. На одном из уроков прочел слова Тургенева о русском языке: «о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык!» – и так далее. А потом сказал, что горжусь тем, что я русский и говорю на таком прекрасном языке, что русскому народу предназначена особая миссия и что-то еще, уже не помню. Кто-то донес, мол, Глушков шовинист, разжигает национальную вражду, вбивает клин в единство народа. Я следователю, когда он обвинил меня в шовинизме, говорю – это не мои слова, а слова товарища Сталина. Товарищ Сталин сразу же после окончания войны сказал, что русский народ является наиболее выдающейся нацией из всех наций, имеет ясный ум, стойкий характер и терпение. И только благодаря русскому народу мы выиграли войну. А следователь так погано ухмыльнулся, мол, товарищ Сталин – это товарищ Сталин, а Глушков – это Глушков. Что можно великому вождю, нельзя заштатному учителю. И обвиняет меня в антисоветской националистической агитации. Нет, вы скажите, разве такое может быть?

– Раз вы здесь, значит, может, – криво усмехнулся Клепиков. – У МГБ серьезных дел нет, вот и хватается за все.

– Бедная страна, – вздохнул Глушков и слегка коснулся плеча Алексеева. – Я вижу, за вас взялись серьезно. Мне Кузьма Петрович рассказал. Мы с вами жертвы какой-то абсурдной политики. Чего власти добиваются? Хотят превратить людей в стадо баранов? Один язык, одно мировоззрение, мышление…

– Виктор Аверьянович, – прервал его Клепиков, – за эти слова вас уж точно не выпустят отсюда.

– Я беседую с порядочными людьми, а не кричу на улице. У властей ничего не получится. Пока у народов живы традиции, обычаи, языки – их не превратишь в безропотных животных. Обычаи – вот опора любой нации. Обычаи и язык. Еще древние утверждали это. Мы, русские, много уже порастеряли, в язычестве тоже были свои положительные стороны, с потерей язычества утратили и кое-что исконно русское. Так вот, о языке. Что вы думаете по этому поводу, Гавриил Семенович?

– То же, что и вы. Но обязательно нужен язык, объединяющий все народы нашей страны, язык общения. И тут без русского не обойтись, так же, как и без своего родного, который впитали вместе с молоком матери. Языка предков. С потерей родного языка уходит что-то такое, что выделяло нас среди других народов, это все равно что сменить обличие.