Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 26)
– Значит, случайно вышло, – сказал Хорошев. – Иначе комендант давно бы Ганю в район увез. Нет, тут другое. Зря Алексеев с немчурой связался. Зря, – и, потеряв интерес к разговору, вышел из магазина.
А оставшиеся стали перемалывать услышанное от жены Сомова. Случайно-то оно может и случайно, но и бьют за это отчаянно.
Скоро все село знало: Ганя на охоте выстрелил в коменданта, за что его и арестовали. Новость, перелетая от дома к дому, обретала все новые и новые подробности. Старуха Кочкина поняла, что Ножигов убит и испуганно перекрестилась. Утром она видела коменданта, выходит, он шатался по деревне уже мертвый, а все потому, что закрыли церкви, вот и полезла нечисть.
Докатилась новость и до Ножигова, и он тут же помчался к Сомову, влетел в кабинет и от порога спросил:
– Иван Егорович, у тебя что, тепленькая водичка в жопе не держится?
– Ты что, Леонид Мартынович, с цепи сорвался? – удивленно и обиженно глянул на коменданта Сомов.
– Да ты понимаешь, что сделал? – Ножигов рухнул на стул, снял шапку и вытер со лба пот.
– Пока не понимаю, объясни спокойно.
– Спокойно не получается. Зачем рассказал жене, как весной Алексеев мне дробью в ногу попал? Она сегодня в магазине ляпнула, теперь все село знает.
Лицо Сомова посуровело:
– Леонид Мартынович, ты считаешь, я так глуп, чтоб кому-то говорить об этом? Жене тем более. Я отлично понимаю ситуацию.
– Ну, извини. Неужели Зина проговорилась? От нее-то я никак скрыть не мог. Просил ведь, чтоб молчала. Ведь нас теперь обязательно в МГБ вызовут.
– Скажем все, как было. Чего волноваться?
– Будь Алексеев при своей прежней должности и состои в партии, волноваться, может, и не надо было. Но теперь он вроде как враг народа и все его предыдущие поступки – тоже вражеские. Кумекаешь? А мы не доложили куда следует. Что это? В лучшем случае потеря бдительности.
– Может, пронесет? Не дойдет слух до райцентра?
– Дойдет, – уверенно сказал Ножигов. – Березовский доложит, у него зуб на Алексеева, или кто другой. Я вот думаю, самим, что ли, съездить, доложить, как все было. Но возникнет вопрос: почему раньше молчали?
– Никуда ехать не надо, будем ждать. И если до МГБ дойдет, будет понятно, все получилось случайно, потому и молчали. А если начнем дергаться, это сразу вызовет подозрение, мол, молчали, а как его арестовали – заговорили. Я все же надеюсь – пронесет.
Сомов ошибался.
Уже через три недели после этого разговора Сомова и Ножигова вызвали в райотдел МГБ. Первым пригласили Ножигова, следователь поручковался с ним, спросил о здоровье жены, о делах на лесоучастке и предложил сесть. Тут же вошел Боровиков, тоже поручковался с комендантом и сел в стороне. Следователь подошел сзади к Ножигову и, опершись рукой о стол, сказал в самое ухо коменданта:
– Нехорошо поступаешь, Леонид Мартынович, нехорошо. С каких это пор ты стал сотрудничать с врагами народа?
– Не понимаю вас, Дмитрий Петрович, – невольно переходя на «вы», тихо и спокойно ответил Ножигов, хотя спину обдало холодом. – Чтоб я – да с врагами народа? Я в партии много лет, и ни одного замечания.
– Значит, хорошо законспирировался.
– Да вы объясните, в чем дело.
– Алексеев стрелял в тебя?
– Ах, вот вы о чем. Так он случайно, я сам виноват, подлез под выстрел.
– Кто виноват – судить нам. Что тебя связывает с Алексеевым? – вступил в разговор Боровиков. – Это ты сказал ему, что у нас есть донос Березовского. Алексеев утверждает – ты.
– Юрий Викторович, за кого вы меня принимаете, мы последнее время даже не разговаривали, – Ножигов был совершенно уверен, что Алексеев не назвал его имени, и потому держался спокойно.
– Ну, в этом мы еще разберемся. А пока напиши все, как было, без этих дамских штучек – случайно, я сам виноват. Коротко и ясно. Алексеев выстрелил, попал в ногу. У врагов народа случайностей не бывает. Товарищ Сталин предупреждает: по мере продвижения к социализму обостряется классовая борьба, и мы должны быть начеку.
– Но если он стрелял не случайно, то почему я все это время молчал? Возникнет такой вопрос? Возникнет. Получается, я против себя напишу, – Ножигов понимал, если он напишет так, как велит Боровиков, это все равно что вынести Алексееву обвинительный приговор.
– А не надо было молчать. Теперь жди, что начальство по этому поводу скажет. Возможно, оно согласится с тем, что ты был в заблуждении, думал, что выстрел случайный, но факт потери бдительности налицо. Все, пиши.
Хотел Ножигов написать правду, все как было на самом деле, а не так, как приказывал Боровиков, но его обуял животный страх, что после ареста Вериного отца таился в нем…
С Сомовым следователь повел себя иначе, не ответил на приветствие, не предложил сесть, а продержал некоторое время у двери и лишь затем жестом указал на табурет. Подождал, пока Сомов осторожно приземлится, и спросил:
– Почему, Иван Егорович, на твоих глазах Алексеев выстрелил в Ножигова, а ты промолчал? У вас что, насчет этого был сговор с Алексеевым?
– Не-е-ет. Я не видел, как все произошло, сначала услышал выстрел, затем крик Леонида Мартыновича, он был по ту сторону озера. Потом выяснилось, там, где сидел Леонид Мартынович, утка не шла, и он, не предупредив, вышел прямо напротив Алексеева. А тот в это время стрелял по уткам. Я помог выковырнуть дробь из ноги и перевязал.
– Выковырнул? А тебе мозги кто выковырнул? Не видел… Хорошую выбрал позицию: не видел, не знаю. Знаешь! И видел! Ножигов утверждает, все произошло на твоих глазах. Это как понимать? Защищаешь врага народа? Вот тебе бумага, нарисуй план, где, кто стоял во время выстрела. Укажи в метрах.
– Я не стоял, я сидел в скрадке, – страх, холодный, до костей страх охватил Сомова.
– Неважно, сидел, лежал, стоял раком. Место, место каждого укажи, – следователь не вытерпел, подошел и встал позади Сомова.
И Сомову показалось, что он хочет его ударить.
– Это, как я понимаю, озеро?
– Да, оно такое длинное, и Леонид Мартынович с этого края вдруг пришел сюда…
– Туда-сюда. Я тебя просил об этом? – разозлился следователь. – Я сказал, укажи, где, кто находился в момент выстрела. Неужели не ясно? Так, ты сидел здесь. Алексеев здесь. Было еще светло?
– Да нет, стемнело. Мы уже собирались идти к месту ночевки.
– Собирались, но не ушли. Значит, было еще светло, и вы надеялись утку разглядеть. Правильно?
– Да.
– А Леонида Мартыновича не увидели. Уток, вот таких, – следователь показал, каких, – могли разглядеть, а коменданта, здорового мужика, нет. И ты будешь меня уверять, что ничего не видел? Все ты видел прекрасно. Вот и напиши все, как было. Ты сидел и увидел, как на той стороне озера идет Ножигов, мужик он грузный, трещали под его ногами ветки – все отметь, все. И отметь, что Алексеев обязательно должен был его видеть. И вдруг раздался выстрел и крик Ножигова. Правильно я говорю?
– Да.
– Они о чем-нибудь говорили после выстрела?
– Шутили. Ножигов сказал, вот, мол, налицо факт попытки убийства. Могу казнить, а могу миловать.
– Что Алексеев?
– Алексеев сказал, что тогда он Ножигова убьет, все равно отвечать.
– Вот так и напиши. И никаких там «шутили». Только факты. Интересное получается кино, вам доверили такой пост, вокруг спецпереселенцы. Надо быть особенно бдительными. А вы? Ладно, пишите. Скрыть такое преступление от органов! Черт-те что творится. Говорим о бдительности, говорим…
Обратно Сомов и Ножигов ехали молча, каждый делал вид, что дремлет. И у каждого было такое ощущение, словно прикоснулись к чему-то мерзкому, которое влезло к ним в душу, завладело ими и придется теперь с этим мерзким жить всю оставшуюся жизнь.
Расстались тоже молча. Ножигов, тяжело передвигая ноги, вошел в дом и, не раздеваясь, опустился на стул, обессиленно уронив руки, словно не ехал, а прошагал эти девяносто километров.
– Леня, что случилось? – Зина хорошо изучила мужа и сразу поняла, что произошло что-то особенное.
– Случилось. И все благодаря тебе.
– Что я такого сделала?
– Растрепала по деревне, что Алексеев стрелял в меня.
– Да я Сомовой одной только и сказала. И что в этом страшного? Гавриил Семенович ведь случайно.
– Там так не думают. Вот вызвали, спрашивали, почему все это время молчал. Теперь начальство будет делать выводы. Потеря бдительности, будь она неладна. Досталось и Сомову, его тоже допрашивали.
– Леня, да разве я знала, что Сомова такая болтушка! Ты уж прости меня.
– Да что теперь говорить, – Ножигов встал, скинул полушубок, подал жене, – накажут, так накажут. Для меня главное, что обо мне подумает Алексеев.
– А он причем? – снимая с мужа шапку, удивилась Зина.
– Да мне хотелось, чтобы именно Алексеев, человек, рискующий всем ради любви, думал обо мне хорошо. Мне тогда легче было бы жить. Понимаешь, такие люди, как он, они все равно что… верстовые столбы на дороге, и только ориентируясь по ним, можно не сбиться с пути. Я уж думал, что выкарабкался на дорогу, но оказалось, слаб для этого.
– Леня, я тебя не понимаю. Про какую дорогу ты говоришь?
– Да и не надо тебе этого понимать. Поесть у нас есть чего? С утра крошки во рту не было.