Владислав Авдеев – Книга жизни [сборник] (страница 17)
Сразу после десятилетки Акулина уехала в Иркутск. С каким ожиданием счастья ехала она на пароходе и потом на поезде!..
Для начала (это она так думала и родственники, у которых остановилась, – что для начала) окончила курсы водителей троллейбусов. И так продолжала ездить до сих пор. Правильно говорят, что нет ничего более постоянного, чем временное. В троллейбусном парке и мужа встретила. Подкинула ей судьба веселого симпатичного слесаря по прозвищу Три Ивана, так как звали его Иванов Иван Иванович. И сослуживцы не раз шутя спрашивали ее: «И как ты ухитряешься сразу с тремя жить?» В первые годы она отшучивалась, говорила, что ее на пятерых хватит (из скромной деревенской девчонки жизнь быстро превратила ее в шуструю деваху, спокойно чувствующую себя в мужском коллективе и имеющую про запас набор матерных слов). Потом начала отвечать, что муж и за одного-то Ивана не справляется. И спрашивающие понятно кивали головой. Потому что Иван с каждым годом пил все сильнее и сильнее, а в последнее время Акулина почти не видала его трезвым. Вот Вера жалится – прожила без любви, а, поглядеть, Семен всегда трезвый, вечно что-то по дому делает. Верке бы годок с Иваном пожить, может, и не стонала бы, что любви нет… Она, Акулина, жила и ни о какой любви не думала… Эти постоянные пьяные скандалы, секс – когда запах перегара отбивает всякую охоту этим заниматься… Нелюбимый муж, нелюбимая работа, и дома все приходилось делать самой… И так тридцать лет. И ведь вытерпела как-то. Может, благодаря двум дочкам-погодкам, слава богу, были зачаты, когда Иван еще пытался вести трезвую жизнь. Неужели все бабы живут вот так, по привычке?
А девчонкой сколько мечталось о чистой, взаимной любви, чтоб всю себя отдать, без остатка. Отдать. Кому? Сколько баб на свете переполнены невостребованной любовью… вот взять Веру, ей все завидуют, что такого мужа отхватила, а она… А может, Вера права, когда говорит, что мужики пошли холодные, как рыбы, сунут и думают, что это и есть любовь…
Акулина тяжело вздохнула, что за осень такая нынче, что всю душу ей растравила?
Нет, надо начинать копать картошку, а то от этих мыслей с ума сойдешь. Да и кто бы догадался, о чем она думает – стыдоба. Почти полвека прожила, а думы – о взаимной любви. Тут доски для гроба надо заказывать, а не о любви думать. Все, завтра с утра начинает копать, потом сразу продаст и надо быстро возвращаться в Иркутск, надевать семейный хомут и ни о чем не думать. Иначе хоть в петлю.
С непривычки – давно не копала – к вечеру заболела поясница, а не выкопала еще и треть поля.
– Что, согнулась? – крикнула с соседнего поля Вера. – И разогнуть вечером некому. Ничего, согнутой даже лучше, завтра будет удобней копать.
– И куда мама столько посадила? – вздохнула Акулина, поправляя тыльной стороной ладони волосы.
– Как куда? – отозвалась Вера. – Это деньги. Вот погоди, через день-два понаедут работяги с комбината. Для них триста-четыреста километров пустяк. Будут ходить по домам, скупать картошку. Сами и из подпола вытащат, сами и по мешкам растарят. Так что шевелись, копай. Тетя Зина обычно за два дня выкапывала, как с утра начнет, так до позднего вечера, а ведь семьдесят было. А ты еще молодуха. Так что не ленись. Только поменьше задом к дороге поворачивайся, а то мужики забор снесут. Насидела задницу в троллейбусе.
Не получилось у Акулины выкопать картошку за два дня – четыре провозилась на поле. Ночами не могла уснуть от боли в пояснице. И бессонными ночами, словно крутила киноленту, разматывая вспять прожитые года. Все было – и радость, и горе, а вот любви не было. И хоть ругала себя Акулина – старая дура, нашла о чем думать – все же прожитая с мужем жизнь вспоминалась лишь, как сплошная череда пьяных скандалов, пьяных угроз, ругани…
И тогда Акулина вставала, шла к окну, навалившись на подоконник, часами глядела на Лену, словно просила у реки унести все тревожащие ее мысли.
И то ли река подсказала, то ли сама додумалась, только на вопрос Веры, за сколько она думает продавать холодильник, да и остальное, ответила:
– А зачем продавать? Я здесь остаюсь. Навсегда.
– Ну ты даешь! – вытаращила глаза Вера. – Серьезно, что ли? А как же твой?
– Пошел он в задницу.
– Приедет, задаст жару.
– Не приедет. Не будет из-за такого пустяка деньги тратить. На водку ведь не хватит. Напишу дочкам, чтоб все мои вещи себе забрали.
– Не отдаст.
– Отдаст. У младшей, у Иры, муж омоновец. Иван его побаивается. Перешлю им и заявление об уходе с работы.
– А не жалко, вот так все бросать?
– Жизнь прожитую жалко, прямо реветь хочется, – глаза Акулины наполнились слезами.
– Все-все. Не трави ты себе душу. Пошли, выпьем по рюмочке, по такому случаю. Мне завтра в ночь. Сегодня отдыхаю. Пошли.
– Пошли, – согласилась Акулина.
Выпили по стопке, по второй, и Вера сказала:
– Давно хотела рассказать, Лизка Тимофеева из-за меня ведь до сих пор замуж не вышла, я, можно сказать, моего-то у нее из-под носа вырвала. Выходит, я счастья не нашла и у нее отобрала. А, может, и нет никакой любви. А? Ты вон куда махнула, а вышло, что такого добра и здесь навалом. С другой стороны, вот так подумаешь, одной жить – совсем тоска. Вот ты, все продумала? Сможешь одна прожить?
– Мама прожила, почему я не смогу?
– И тетя Зина прожила, и еще много-много женщин на Руси одни век доживают. Но вот каково у них на душе, что они по ночам думали? Вот в чем вопрос. Тебе бы раньше это придумать, с переездом-то, как бы тетя Зина обрадовалась.
– Да мне и в голову не приходило. Как влезла в колею, надела хомут, так по сторонам и не смотрела.
– Это точно. Привычка – вторая натура. Надумала, куда работать пойдешь? У нас троллейбусов нет, все пешедралом.
– Месяц нигде не буду работать. Похожу по лесу, пособираю бруснику, говорят, маслят полно. За это время дочки трудовую пришлют. К зиме я готова. Дров у мамы запасено – на три года хватит.
– Ну смотри, девка, тебе жить. Зимой-то после города тебе у нас скучно покажется.
– А что город? Веселиться некогда было. После работы сразу домой, по дороге в магазин заскочишь. Потом снова на работу. В общем, как заведенная. Нет, хватит. Завтра к маме на могилку схожу, скажу, что остаюсь.
И начались для Акулины дни – тихие, спокойные, непривычные. С утра уходила в лес – не только собирала ягоды да грибы, сколько наслаждалась тишиной. Неспешно уходила подальше от деревни, чтобы не слышно было гула тракторов и машин, садилась на пенек или поваленное дерево и слушала…
Слушала, как шептались березы, с которых уже отлетал золотистый наряд, слушала, как печально падали хвоинки, словно говорили – все приходит и все уходит. Все повторяется вновь. Мы уйдем, но весной снова зазеленеют березы и лиственницы. Нас не будет, но будут другие…
Так и я, думала Акулина, вот так же, как лист, упаду однажды и все. Но думы эти были грустные, в них не было ужаса перед неотвратимой смертью, была лишь грусть о прожитых годах, когда так мечталось о счастливой жизни, о любви…
А когда шла через поляну, мимо летели серебряные нити, словно волшебница своей волшебной силой несла их, чтобы сшить тончайшее платье. Но вот паутина налетела прямо на лицо Акулины, и Акулина, отмахиваясь от нее обеими руками, торопливо убирая с лица, грустно подумала, вот так и любовь, издалека золотая – серебряная, а поближе – обыкновенная паутина.
В лесу стояла такая тишина, все замерло, смирилось, успокоилось перед неотвратимостью…
И на душе у Акулины тоже был покой. Правильно сказала Вера, соскочила она с колеса, и колесо укатилось, унося с собой шум города, пьяницу мужа, постылую работу – все, все…
Акулина ловила падающий березовый лист, разглядывала его, жадно вдыхая, нюхала гриб – она словно попала в другой мир.
Так прошел сентябрь, а в начале октября неожиданно выпал снег, завалил все легким пушистым одеялом. И хотя на следующий день снег растаял, Акулина в лес уже не ходила.
Снег словно пробудил ее. Надо было устраиваться на работу. Готовиться к зиме. Работа нашлась. Занедужила бабка Фрося, что много лет проработала уборщицей в магазине, и Акулина вышла вместо нее.
Но ощущение свободы, покоя не проходило. Вечерами Акулина сидела у окна, глядя на реку, на пожелтевшую гору. Не вывело ее из состояния покоя ни письмо от мужа, ни телеграмма. Муж в письме грозил, обещал приехать, размазать по стенке и ее, и хахаля. Буквы шли вкривь и вкось, видимо, писал пьяный или с похмелья. В конце рисунок – толстозадая голая баба, улыбаясь, лежала на спине, подняв ноги и придерживая их руками под коленками. И подпись: «Это ты». Телеграммы было две. Первая: «Срочно вылетай, сломал ноги». И вторая: «Если можешь, прости, если можешь, спаси, все равно не уйдешь от меня».
Когда Вера принесла с почты вторую телеграмму, то еще с порога крикнула:
– Пляши. Весточка от любимого.
– Да пошел он!
Вера отдала телеграмму, улыбнулась:
– Веселый он у тебя.
– Веселый, – согласилась Акулина, – он мне, может, потому и приглянулся. Был веселый, симпатичный, сильный, умный. Да все водка забрала, оставила мне пьяное тело… не тело… не знаю, как сказать…
– Да и хрен с ним. Уехала и уехала. Не думай. Пошли, пообедаешь у меня. Вдвоем веселей.
Только сели за стол, как Вера вскочила:
– Что будем, как сычи, сидеть. Давай фильм посмотрим. Я бы его каждый день глядела. Да другого и нет. Семен обещал в райцентре еще кассет подкупить, да все никак не соберется.