Владислав Авдеев – Книга жизни [сборник] (страница 10)
– Зачем тебе это знать – это было в другом мире, и там была не я, а совсем незнакомая тебе женщина с другим именем, ты ее не знаешь, для тебя она чужая.
И Юткин больше не пытался узнать о ее прошлом, да он и сам понемногу избавлялся от прошлого, изживал его. Чем больше свыкался с новой жизнью, тем дальше отодвигалась прежняя. Происходило это медленно, ему понадобился месяц, чтобы перестать прятать лицо, завидев знакомых, а вскоре он вообще перестал их замечать. То есть узнавать их узнавал, но никак на это узнавание не реагировал, словно они были за стеклянной стеной.
Встретил как-то Нетесова, тот сначала пролетел мимо, но тут же остановился:
– Николай, ты?
– Я, – спокойно ответил Юткин.
– Ну ты даешь! Что случилось, Варвара выгнала?
– Ничего не случилось, просто взял да ушел.
– Как просто ушел? – не понял Нетесов. – Взял и ушел из прекрасной квартиры, от красивой фигуристой бабы и сюда, и теперь с этой? – кивнул Нетесов в сторону Мальвины, осматривающей мусорный ящик.
– Да, с ней.
– Я не понимаю. Что все-таки случилось? Ты что-то скрываешь.
– Да ничего не случилось. Только надоело все. То надо, это надо, пятое, десятое. А я-то один. Вот и ушел. Теперь никому ничего не должен, никому не обязан.
– Что надоело, точно, – понял Нетесов. – Мне тоже. Но, брат, пока есть силы, надо барахтаться, не опускаться, ты же мужик, возьми себя в руки… Пошли к нам, у нас отоварка хорошая…
– Я не хочу брать себя в руки и не хочу быть мужиком.
– Ну это другой разговор. А Варвара с кем?
– Не знаю. Я как ушел, ее больше не видел.
– И тебе неинтересно, как она живет? Как дочь?
– Нет. Вы живете в одном мире, мы в другом.
– Да, – протянул Нетесов, – честно говоря, никогда бы не подумал. Ну кому что. Ладно, бывай. Только живем мы в одном мире, уйти из мира можно только туда, – показал Нетесов на небо.
Юткин промолчал, и Нетесов ушел. Юткин долго глядел ему вслед, даже шагнул, приподнимая руку, напружинился, словно хотел окликнуть его, мелькнула мысль – может, вместе с Нетесовым вернуться обратно. Слова Нетесова: «Николай, ты?» – напомнили Юткину о нем самом, не о Пьеро, а о Николае, у которого есть жена и дочь… Юткин оглянулся на Мальвину, встретил ее спокойный, все понимающий взгляд и сразу как-то обмяк, успокоился. Его беспокойство походило на беспокойство домашнего гуся, когда мимо пролетает стая диких, пролетели, и гусь снова спокоен.
Раньше, когда Юткин видел бомжей из окна благоустроенной квартиры, они все казались ему на одно лицо, даже не так, они все были одинаково безликими. Но теперь, столкнувшись с ними вплотную, Юткин убедился, что они разные, у каждого свой характер, свои привычки.
Так, Карабас был в курсе всех международных и российских событий, у него одного был телевизор, и он смотрел все политические, экономические программы. В техэтаже Карабас был за главного, усмирял дерущихся, но и защищал от посторонних, так как был очень силен. Все платили ему дань в виде продуктов или денег, полученных за сданные бутылки.
Философ, тот постоянно читал философские трактаты, особенно Сенеку и Шопенгауэра, время от времени выкрикивая на весь этаж какое-нибудь изречение. Как понял Юткин, Философ обычно выкрикивал изречения, которые как-то могли оправдать его теперешний образ жизни. Философ был худущий, с тонкой длинной шеей, но состоял весь из жил и уступал в силе только Карабасу.
Рыжий (Рыжим звали черноволосого мужика, Юткин, как ни пытался, так и не смог узнать, почему его прозвали Рыжим) первым делом вытаскивал из ящиков газеты и журналы, в которых описывалась жизнь звезд эстрады и кино. Его больше огорчало, если он не находил газет, чем отсутствие бутылок и еды. Он следил за жизнью звезд, за их свадьбами и разводами так, словно все они были ему знакомы. И бегал из клетушки в клетушку, делясь новостью: «Смотрите, Анастасия-то сменила хахаля»…
И Карабас, и Философ, и Рыжий словно цеплялись за ту жизнь, с которой вроде бы и разошлись, и в то же время не хотели ее совсем терять.
Зато остальные вели, как сказал Философ, растительный образ жизни. Такое отупевшее стадо ничем не интересующихся людей.
Юткин тоже не читал газет и не ходил к Карабасу смотреть телевизор. Вырвавшись, убежав из того мира, он боялся его соблазнов. Здесь он отдыхал, отдыхал душой. Физически, пожалуй, приходилось трудиться больше, проверка ящиков в такой холод для Юткина, всю жизнь просидевшего в теплом цехе, была неприятной процедурой. А вот душа отдыхала. Никто ничего не требовал, не говорил ему, что он мужчина. Юткин ни за кого не отвечал, ни за кого не переживал, не страдал. Спокойствие – вот что обрел Юткин.
Но мир, из которого, как считал Юткин, он ушел, напомнил о себе, дал понять, что уйти из него, пока живой, нельзя. Где-то в начале апреля в техэтаж ворвались молодые пьяные парни с бейсбольными битами, избили всех без разбору, причем Карабасу досталось больше всех, он единственный пытался оказать сопротивление, остальные встретили побои, как что-то обязательное в их жизни, и лишь только прикрывали головы. Потом парни изнасиловали Мальвину…
Во время этого скотства и нагрянула милиция…
Когда на молодчиков, враз превратившихся в покорных овечек, надели наручники, лейтенант, приглядевшись к Юткину, спросил:
– Как фамилия?
– Юткин, – не сразу ответил Юткин, привыкнув откликаться на Пьеро.
– Юткин… – медленно повторил лейтенант, вспоминая. – Юткин, Уткин… Давно освободился?
– Я не сидел.
– Задерживали?
– Нет.
– Откуда же я твою фамилию и рожу знаю? – лейтенант еще раз поглядел на Юткина и ушел.
Юткин, потоптавшись на месте, присел рядом с Мальвиной на кровать. Он был бы рад, если бы изнасилование Мальвины произошло без него, в его отсутствие, тогда ничего не надо было бы говорить, но раз произошло при нем, надо было как-то утешить Мальвину, что-то сказать…
Мальвина сидела, обхватив ладонями колени, и глянула на Юткина заботливо-тревожным взглядом:
– Больно?
– Есть немного.
– Ничего, все пройдет. Умрем мы, умрут и эти парни. Мне их жалко. Они качают силу, издеваются над другими, а смерть рядом, она у них за спиной и смеется над ними. Все пройдет, а пока надо жить, надо терпеть. Я, наверно, полежу немного. Если хочешь есть, согрей чайник, – Мальвина легла, повернувшись к стене и подогнув колени.
Юткин положил ей руку на плечо, посидел, но вскоре тоже лег, прижавшись к Мальвине и обняв ее.
А утром снова нагрянула милиция. Лейтенант, тот, что вечером спрашивал фамилию у Юткина, удивленно его разглядывая, сказал:
– Ну ты, мужик, даешь. На тебя баба в розыск подала, а ты тут ошиваешься. Такая женщина, квартира приличная, чего тебе надо? Собирайся, пошли.
Юткин глянул на Мальвину, та в ответ улыбнулась своей всепрощающей улыбкой, тихо сказала:
– Надо идти.
Держась за перевязанную голову, Карабас вслед бросил:
– Принцесса с помощью милиционера нашла своего принца, примерив ему кирзовый сапог.
Подвели к машине, и лейтенант, открыв дверцу, спросил:
– Он?
Варвара – это у нее спрашивал милиционер, – сдерживая рыдания, кивнула.
– Садись, – подтолкнул лейтенант Юткина. – Поедешь к мамочке.
Юткину хотелось убежать, спрятаться, по глазам Варвары Юткин понял, что он из себя представляет, стеклянная стена, разделяющая два мира, исчезла, и Юткин сам ужаснулся своему виду, который отражался в глазах Варвары.
Молча доехали до дома, молча поднялись на свой этаж. С каждым этажом безразличие Юткина испарялось, он уже боялся, как бы не вышел кто-нибудь из соседей и не увидел его в таком виде. Юткин злился на себя за эти мысли, но они не уходили. Обретенное было спокойствие рушилось.
Вошли в квартиру, и Варвара приказала:
– Иди, вымойся. Я не могу с тобой говорить, когда ты так выглядишь.
Воду в ванне Юткину пришлось менять дважды, но радости от помывки, блаженства он не испытывал, Юткина беспокоил предстоящий разговор с женой.
Переодевшись в чистое, Юткин почувствовал себя так, словно лишился защитного панциря, открылся перед неприятностями, что несла с собой жизнь. Стоял, не решаясь выйти из ванной, она была последним убежищем, последним местом, где он был защищен, ванная была гранью между Пьеро и Николаем. Стоял, смотрел в зеркало. Зеркало, не узнавая Юткина, безразлично повторяло его небритое, как бы припухшее лицо, «бичевский» загар… Да Юткин и сам не находил того прежнего Николая в безжизненных глазах Пьеро.
– Николай, ты что там застрял? – встревоженный голос Варвары вывел Юткина из оцепенения, он тяжело вздохнул и вышел из ванной.
– Ты что так долго, пошли есть, а то все уже остыло, – Варвара, как только что сам Юткин, вглядывалась в его лицо, видимо, пытаясь разглядеть знакомые, родные черты в этом чужом человеке.
Ели молча, и Юткин, ожидая горьких слов, упреков, вспомнил, что раньше, когда дочь была маленькой, и он за что-то принимался ее ругать за столом, Варвара всегда говорила: «Дай дочери спокойно поесть, никогда не ругай за столом». Видимо, это правило она соблюдала и сейчас, и Юткин тянул время, ел, медленно пережевывая, попросил налить еще чаю, хотя уже был сыт. Но всему приходит конец, пришлось и Юткину вылезать из-за стола…
И сразу тот мир, из которого он пытался убежать, вцепился в него, словно говорила не Варвара, а мир, открыв его сердце, наполнял тревогой, страхом, безнадежностью: