Владислав Авдеев – Книга жизни [сборник] (страница 12)

Если днем Новоселов успокаивал жену, старался при ней выглядеть спокойным, то ночью не мог уснуть, выходил из балка, кипятил на тагане чай и садился за наскоро сколоченный стол, что соорудили для бригады. Сидел, слушал, как шумят сосны, – дачу строили в сосновом бору, напоминало ему это место их деревенский лес, и не раз думал, вот бы хоть на часок привезти сюда Эльвиру… Чтоб не травить себя, закрывался в балке, лежал, закрыв глаза, стараясь уснуть…

Когда Эльвире Петровне сделали операцию, и она лежала в реанимационном отделении, Новоселов чуть с ума не сошел от переживаний. Но вскоре жену перевели в общую палату и допустили к ней. И перед Новоселовым словно предстала другая женщина, словно подменили ему Эльвиру, оставили только ее глаза – бледная, похудевшая, со скорбной складкой возле губ…

Выписали Эльвиру Петровну через месяц с небольшим, но сказали, чтобы раз в год приезжала на обследование и продолжение лечения. И, словно по заказу, к моменту, как выписали жену, бригада, в которой работал Новоселов, сдала хозяину дачу и получила расчет. Деньгами хозяин не обидел, такую сумму Новоселов еще в руках не держал. В общем, хорошо все складывалось. А уж когда стали подъезжать на «Заре» к родной деревне, прямо дух захватило, а Эльвира Петровна даже всплакнула и, уткнувшись мужу в плечо, призналась:

– Я уж думала, никогда нашу деревню больше не увижу.

А дома ждало письмо от Марии, и у ней все хорошо, ездила на гастроли за границу, жалко, не написала – куда.

То ли хорошее лекарство, то ли воздух родной стороны подействовал на Эльвиру Петровну, но только она округлилась лицом, на щеках появился румянец, да и вообще стала прежней. Приходилось лишь постоянно ходить в платке, волосы начнет расчесывать, так прямо целыми прядями вылазили. Но врачи об этом еще в больнице предупреждали, да сразу и обнадежили, потом, мол, снова вырастут.

В общем, все было хорошо, но вернулся из Москвы их же деревенский, Смольников Алексей, и земля пошатнулась под ногами Новоселова.

Смольников, как начали кричать со всех сторон про рыночные отношения, сразу же перестал работать в совхозе, заделался, как он сам любил себя называть, коробейником. Сначала ездил в Москву, к брату. Брат, как служил там, охранял мавзолей, так там и остался – женился на москвичке. Привозил Смольников всякий товар, часть продавал в райцентре, остальное в селах. Разбогател быстро. Купил машину, при его нынешней работе она ему во как нужна была, построил дом – нанимал для его строительства целую бригаду. И всегда был при деньгах. Приглашал и Новоселова на пару с ним работать – Новоселов со Смольниковым одногодки, за одной партой сидели в школе, но Новоселов отказался. Не было у него ни желания, ни способностей коробейничать. Одно дело продать то, что сам вырастил, построил, выкормил, другое дело – перепродажа. Спекуляция, она во все времена спекуляцией и остается, как ее ни называй.

Вот Смольников-то, увидев проходившего мимо Новоселова, и пригласил его в дом, а то давно, мол, не виделись, поговорить надо. Усадил за стол, налил стопку импортного вина.

– Попробуй, умеют сволочи делать.

Вино и в самом деле оказалось отличным, отдавало не то вишней, не то черемуховой косточкой. Смольников разлил снова, вздохнул:

– Не знаю, что делать, то ли в город податься – деньги есть, можно развернуться. То ли здесь остаться, привык к деревне – тишина, рядом лес, рыбалка. Брат вон меня в Москву зовет, да меня туда калачом не заманишь. Ходили мы с ним стриптиз смотреть, ну где бабы догола раздеваются, да не просто так, как наши в бане, а со смыслом. Такое наводят напряжение, когда последнее снимают, ты уже на взводе. Цены там бешеные, но я бесплатно. Брат там осветителем работает. Ты же знаешь, он еще в школе всей этой ерундой занимался. У него наверху каморка, вот поднялись мы туда, коньячку выпили, и началось это представление. Выходят девахи – одна другой краше, и вот тут я, Коля, ахнул… Ты возьми себя в руки… Только выходит твоя Мария и начинает раздеваться…

– Что?!.. Врешь, гад!

– Я правду, Коля, говорю. Да ты не боись, я молчок. Даже брату не сказал.

Новоселов вскочил и, хлопнув дверью, выскочил во двор. Постоял там, схватившись за голову, и вернулся в дом. Стоя у двери, глухо спросил:

– Этот дом, ну где все это происходило, театр или что?

Может, ей по ходу пьесы раздеваться надо? Сейчас это модно – жопу голую показывать.

– Какой там театр… Клуб для богатых, посторонним входа нет, охраняют вот такие рожи. Ты не психуй, сядь, я ведь еще не все сказал.

– А что еще-то может быть? – Новоселов повернул стул и уселся, схватившись за спинку. – Ну, говори!

– Так вот, это клуб для богатых: огромная бильярдная, ресторан со сценой, где проходят представления. А потом… эти богатые берут этих девиц и уходят с ними в номера. В каждом номере ванная…

– Какие такие номера?

– А где их трахают, потому что они, те, что на сцене раздеваются, по совместительству путаны.

Новоселов заскрипел зубами и так сжал спинку стула, что на руках побелели костяшки, словно боялся, что стул взбрыкнет и сбросит его.

– Если соврал, то я тебя! – Новоселов резко махнул рукой, будто рубанул шашкой.

– Ты мне друг, зачем я буду врать.

– Друг? Да ты мне хуже врага! Ты же меня без ножа зарезал. Как я Эльвире в глаза посмотрю, как скрою от нее. И напиться нельзя – обидится. Я посижу у тебя, оклемаюсь малехо.

– Сиди.

Новоселов просидел минуту – не больше и, отбросив в сторону стул, ушел. Прошагал через всю деревню, боясь одного, чтобы только кто-нибудь не остановил, не заговорил, ненароком не затронул его. Ибо боль, обида кипели в нем, искали выхода.

Слава богу, пронесло, деревня как вымерла. И Новоселову казалось, что деревня затаилась, огорошенная новостью, которую он узнал, и лишь испуганно пялилась на него широко распахнутыми глазами-окнами. Теперь все услышанное и увиденное Новоселов связывал с тем, что сказал ему Смольников. Вот сидоровская шавка, всегда с каким-то остервенением бросающаяся на прохожих, на этот раз смерила его равнодушным взглядом и, закрыв глаза, положила морду на вытянутые лапы. Правильно! Зачем ей лаять на мужика, у которого дочь путана. Придумали слово – звучит как царевна Несмеяна, а на самом деле просто шлюха. Это слово с новой силой ударило его по больному месту, Новоселов даже остановился на мгновение, массируя рукой сердце и жадно вдыхая воздух. Не верилось Новоселову, не верилось и все, а, вернее, не хотелось верить. Мария и шлюха – эти слова никак не соединялись, за каждым стоял свой образ. Мария – чистая, веселая девчонка, его дочь. Шлюха – мерзкая тварь, торгующая телом. Нет, эти два слова никак нельзя было совместить.

От последнего дома Новоселов спустился по косогору и пошел к старице, ему надо было некоторое время побыть одному, успокоиться, прежде чем он предстанет перед Эльвирой. Вдоль всей изгороди, огораживающей капустное поле, сидели вороны. Увидев Новоселова, ближайшая к нему ворона истошно закричала, словно говорила остальным, смотрите, кто идет, у него дочь… Ее крик подхватила следующая, потом третья… и так кричали поочередно, а последняя ворона, уже возле самой старицы, так крикнула, что чуть не свалилась с жерди, и заполошенно захлопала крыльями…

Подошел к старице, измазав ботинки в иле, и долго остужал лицо, набирая пригоршнями прохладную воду.

Корова на той стороне – через старицу был брод – долго глядела на него добрыми, жалеющими глазами, а потом протяжно затянула: мму-у-у, словно говорила: «Мучайся, мучайся…»

И даже усиливающийся ветер не вытерпел, поднял какую-то щепку и бросил в спину Новоселову…

А старица, то ли от ветра, то ли сопереживая Новоселову, пошла рябью, ощетинилась, изменила цвет. Старица! Они любили ходить сюда с Марией. По весне рыбачили, потом чуть позднее переплывали на лодке или перебродили на остров за диким луком, были на острове и черемуха, и красная смородина, в самом углу, в ельнике – черная.

Мария в школе с мальчиками не дружила, хотя была красивой, стройной, и на танцах все парни толпились возле нее. Если провожали, то группой, самое малое – двое-трое и никогда – один. Новоселов не уверен, целовалась ли она с каким-нибудь мальчиком, и вдруг такое. Нет, надо ехать в Москву, увидеть самому – спутал Смольников Марию с похожей девушкой, спутал. Надо ехать, обязательно ехать, увидеть Марию, поговорить с ней.

Осталось найти денег на дорогу. Выход напрашивался один: попросить в долг у Смольникова.

Смольников просьбе Новоселова не удивился, впечатление было такое, что он ждал этого:

– А зачем тебе лезть в долги? Ты вот поторопился, убежал, а я тебе одно дельце предложить хотел. Хабибулин заболел, а мне нужен напарник. Слетаем в Москву, заберем товар и обратно. За твою помощь оплачиваю проезд и сверху накину. Согласен?

Новоселов молча кивнул, лучшего не надо было и желать.

– Эльвира-то отпустит?

– Отпустит. Скажу, есть возможность проведать Марию.

– Тогда готовься, через день вылетаем.

Уже в самолете, прислонившись лбом к холодному иллюминатору, Новоселов подумал, что нехорошо, ох, нехорошо, прилететь тайком и подсматривать за дочерью. Хорошо бы завалиться прямо к ней, сидеть, смотреть, как она ест ватрушки, испеченные Эльвирой, и отвечать на вопросы о доме, о деревенской жизни…