Владимир Зырянцев – Люди Края (страница 9)

Наевшись, пес улегся поудобнее и лежал, глядя на огонь. Потом сказал:

— Когда я стал пруви, стал понимать слова. Сильнее, быстрее, больше — легко. Есть трудные: терпение, поступок, причина. А есть, чего не понимаю. Ты сказал: здесь красиво. Что значит?

— Трудно объяснить, — сказал человек. — Тут все так… соразмерно, что ли. Радует глаз. И не только глаз: родник журчит, запах вот этот, — ты же лучше меня чувствуешь.

— Запах чувствую, — сказал пес- Родник слышу. Деревья вижу. А красоту не вижу, не слышу. Где она?

— Везде, — сказал человек. — Не могу я тебе объяснить, не умею.

— Может, другие могут? Ученые?

— Не знаю. — Человек с сомнением покачал головой. — Не уверен.

— А вот когда ты убивал этого… с пятнами… — не унимался пес.

— Лерда, — подсказал человек.

— Да, лерда. Я испытал большое удовольствие. Было хорошо сделано. Может, это — красота?

— Я понимаю, что ты хочешь сказать… — произнес человек. — Но…

Он еще раз огляделся вокруг, словно сверяясь с чем-то, и решительно покачал головой:

— Нет, это не то. Похоже, но не то.

Некоторое время пес молчал. Совсем стемнело, человек подкинул в костер веток. Пес снова заговорил:

— Может быть, надо было улучшать меня дальше? Тогда я стал бы супи и понял все.

— Я уже тебе объяснял, — терпеливо произнес человек. — Животные не становятся супи. Если их усовершенствовать дальше, после пруви, то они становятся симбиками. Но симбики не могут быть ни помощниками, ни друзьями. Они одиночки — даже сильнее, чем супи. Ты хочешь стать симбиком?

— Нет, не хочу, — пробурчал пес- Хочу с тобой. Теперь оба замолчали надолго. Валежник кончился, и костер постепенно догорал. Лишь слабые языки пламени перебегали по углям, когда пес спросил еще раз:

— Мы улетать отсюда или оставаться?

— Ты имеешь в виду — с Никты? Может, останемся некоторое время, — сказал человек. — А что?

— Хочу оставаться, — заявил пес- Тут хорошо. Не хочу на прежнюю планету. И совсем не хочу на Землю. Там плохо.

— Понимаю… — сказал человек.

Он встал, отошел в сторону, где скалистый склон спускался в долину, расстегнул комбинезон. «Да, друг мой Ган, — думал он, глядя, как струя, серебрясь в лунном свете, исчезает между камней, — на Земле тебе и правда плохо. Охотиться нельзя, сражаться не с кем. А в людных местах можно появляться только в наморднике, как когда-то водили собак — вот ведь глупость! Можно, правда, гулять по лесам, но разве это леса?»

Он прислушался. Внизу, осторожно ступая, пробирался к ручью кто-то большой и грузный. Заслышав его, предостерегающе прогудел тагрил (ученые пока не решили, считать ли его обезьяной, или все же ящерицей). Сколько в ту сторону до ближайшего поселка — две тысячи километров или три? А на запад — четыре или пять? Тысячи километров совершенно не исследованных земель, сотни неизвестных животных. Корбел говорил, что на юге встречаются дышащие и даже двигающиеся деревья: тот, кто ему это рассказал (а человек этот, по словам Нормана, заслуживал доверия), заснул в роще, а проснулся на совершенно пустом месте. А еще говорят о сверкающих пещерах, полных горного хрусталя, водопадах, каких не встретишь нигде… Может, правда остаться здесь на месяц-другой? Походить, местность разведать, карты хорошие составить, хищников отпугнуть… Поселенцы спасибо скажут, и Ган будет доволен.

Возвращаясь к костру и укладываясь спать-, он обдумывал эту мысль.

На следующий день с утра зарядил дождь, идти сразу стало труднее. На спусках псу требовалась помощь, и человек несколько раз брал его на закорки. Ручьи на глазах вздулись, превратившись в реки. Каждый раз, чтобы соорудить переправу, человеку приходилось ломать или вырывать с корнем крупные деревья. Это отнимало силы, а главное — время. А один раз и это не помогло: мощный поток уносил стволы, словно щепки. Пришлось подниматься вверх по ущелью, пока не удалось найти переправу.

Под дождем человек редко доставал карту, и они уклонились в сторону. Осознав это, человек остановился и прислушался. Пес пробурчал:

— Люди левее. Если нам нужны люди…

— Спасибо, что подсказал, — сказал человек. — Правда, я все равно услышал.

— А я учуял. — Пес, как всегда, хотел, чтобы последнее слово осталось за ним.

Глава 5. ПОСЕЛОК

В эту ночь в Гринфилде спали только грудные младенцы да еще мистер Пермаршер, который принципиально не участвовал ни в каких общественных обсуждениях и увеселениях и жил на отшибе. Да и про него еще было не известно: точно ли он оставался в кровати и видел какой-то там по счету сон, сухой и черствый, как он сам, или же все-таки прислушивался к песням и веселому гаму на площади, выглядывал из-за шторы, глядя, как золотое перо чертит в ночном небе: «Питер молодец!», а другое перо, зеленое, рядом рисует: «Слава храброму Гану!» А по бокам загораются, затмевая звезды, фонтаны огня всех цветов. Потом все гаснет, и снова огненное перо выводит: «Питер, ты герой!» — или еще что-нибудь, что придет на ум создателю фейерверка.

Весь поселок, стар и млад, собрался на главной площади. Посередине, на специальном помосте, который обычно выращивали по случаю поселковых собраний или праздников, стоял столик, а на нем лежала лапа хорта, накрытая колпаком. Колпак принес биолог Сэм Дьюк, который очень беспокоился о сохранности трофея — наутро он собирался подвергнуть его всесторонним исследованиям. «А если его каждый потрогает, да пощупает, да кулаком по нему стукнет, от него ничего не останется», — заявил Сэм. Ну если не потрогать, то хотя бы взглянуть на наглядное свидетельство победы над ненавистным чудовищем хотел каждый.

Разведчик Питер Мельник сидел рядом с помостом (право принести кресло для победителя в жарком споре отстоял мистер Дзалевский), Ган лежал неподалеку. Перед Питером находился стол, весь уставленный яствами. К великому огорчению жителей Гринфилда, герой к угощению практически не притронулся, ограничившись куском мяса и стаканом вина. Зато Ган от еды не отказывался и одолевал миску, полную мяса.

Перед помостом горел зажженный по случаю торжества костер. Мэр, правда, сокрушался, что костер получился не такой большой, какой подобал бы для такого события, — некогда было, натащили веток, сколько успели, да из дома принесли запасенные поленья, вот и все. Зато поселковые мастера лайф-дизайна, арт-реала и прочих направлений, что расцвели в последнее время, постарались и продемонстрировали все, что умели. Огонь то начинал шипеть и пениться, точно газировка, окрашиваясь во все цвета радуги, то вытягивался вверх и раздувался, превращаясь в строящую гримасы потешную физиономию, на радость детишкам. В воздухе плавали, мерцая, крохотные сгустки света — знаменитые кноду-ганобу, энергетические талисманы, снимавшие боль и повышавшие настроение. В небе над домами висели только что созданные объемные экраны. На них, сменяя друг друга, то появлялись изображения героев сегодняшнего торжества, то сцены битвы с хортом — так, как их представляли создатели арт-реальности.

На земле тоже было весело. Музыканты, сменяя друг друга, играли не переставая, молодежь танцевала попеременно то завезенные из Системы новые танцы с проносами и прыжками, то вновь вошедшие в моду старинные пляски вроде рок-н-ролла и мазурки. Старшее поколение их по мере сил поддерживало, а дети просто носились вокруг костра, радуясь, что никто не требует от них срочно идти спать.

Воспользовавшись моментом, когда музыканты заиграли какую-то особо популярную мелодию и все отправились танцевать, разведчик негромко сказал:

— Здесь слишком шумно. Я собираюсь уйти. Ты со мной?

— Шум мешает, — согласился пес- Но я не доел.

— А тебе плохо не станет? — осведомился Мельник. — Это ведь уже вторая тарелка.

— Рррр, — ответил пес неразборчиво. Потом, дожевав кусок, выговорил: — Учить не надо. Хорошей еды много… — он запнулся, отрыгнув, — не бывает.

— Ну-ну, — сказал разведчик.

В это время танец закончился, и музыканты тут же заиграли новую мелодию. А к Мельнику приблизились трое членов поселкового совета во главе с мэром.

— Познакомься, Питер, — сказал мэр Корбел. — Это Дик Фрэнсис, моя правая рука в совете, которая не прочь стать головой; это…

— Но-но, полегче! — воскликнул Фрэнсис, крепкий человек в бейсболке. — Что гость обо мне подумает?

— Что мне есть на кого положиться, — невозмутимо ответил Корбел. — Это Луис Варгас, наш главный экономист, а это Джон Ли, он отвечает за культуру и науку. Тут у Джона возникла одна интересная мысль, и мы хотели ее с тобой обсудить. Ты не против?

— Конечно нет, — ответил Мельник. — Только вряд ли мы расслышим друг друга в таком шуме.

— Давайте зайдем в мэрию, — предложил Фрэнсис- Там будет удобнее.

Через несколько минут они сидели за столом в зале заседаний совета. Последним в дверь протиснулся Ган, который всегда любил послушать разговоры хозяина. А мяса, решил он, на сегодня и правда достаточно.

Мэр достал из шкафа бутылку и стаканы, разлил вино. Разведчик от угощения отказался, и мэр предложил:

— Может, принести тебе сока? Я знаю, ты любишь.

— Спасибо, Норман, ничего не надо, — ответил Мельник. — Так о чем вы хотели поговорить?

— Я хотел поговорить о хорте, мистер Мельник, — сказал Джон Ли. — Видите ли, мне с самого начала казалось удивительным, что этот хорт так отличается от остальных. Другие, конечно, тоже изредка нападают, но чтобы с таким упорством, с такой хитростью — нет. Мне казалось, что здесь что-то не так.