Владимир Жуковский – Лубянская империя НКВД. 1937–1939 (страница 24)
Обыск длился несколько часов. Кабинет они, уходя, опечатали. Перечень взятого
Соблазнительная для следователей трость-винтовка действительно имела место, отец привез ее из Англии, но два патрона были обычными винтовочными, хотя, правда, в ствол они вошли без чрезмерного усилия «разведчика». Но эта бесценная трость на следствии так и не «выстрелила». Более того, ни один из каких бы то ни было «вещдоков» привлечен к делу не был.
Одновременно происходил «личный обыск в здании НКВД». Протокол сохранил 15 наименований, в том числе
В домашнем кабинете отца имелся сделанный на заказ книжный шкаф во всю стену. Вздумалось оперативникам его отодвинуть.
— Зачем, — удивляется Лена, — что там может быть?
— Ну да, — отвечает оперативник, — туда пушку можно спрятать.
Именно это замечание показалось особенно обидным Лене, когда она позволила себе расплакаться после ухода чекистов:
— Они у нас пушку искали…
Кабинет чекисты опечатали. А еще через две недели была опечатана вся квартира: арестовали и мачеху. Зловещие сургучные печати не испугали жуликов, которые вскоре обворовали безлюдную квартиру.
Двух маленьких детей приютил дед, отец Лены. Правда, хотели добиться ее согласия на отправку детей в приют, но здесь коса нашла на камень.
К своим родственникам отец всегда относился по-братски, причем не только на словах. Они же в создавшемся положении не отдали соответственного долга его детям. Иначе повела себя моя мать. Ряд лет она регулярно помогала малышам. По этому поводу на службе не обошлось без упреков партдеятелей в «связи с семьей арестованного бывшего мужа».
Потерять отца, когда тебе тринадцать лет, вообще тяжело, потерять при таких обстоятельствах — тяжелее вдвойне. Временем это не излечивается.
Кинорежиссер Хуциев поставил фильм «Застава Ильича». Там есть такая сцена: сын разговаривает с отцом, убитым на войне, спрашивает совета, как жить дальше.
Эта сцена возмутила правившего тогда Хрущева. «Не может такого быть!»
Может, Никита Сергеевич.
Настала и моя пора ходить на Кузнецкий мост, 24, справляться о судьбе отца. Ответ был «он у нас», что означало — во внутренней тюрьме, в здании НКВД на Лубянке (и, видимо, в «Сухановке» тож). Помещение, где давали справки, представляло собой плохо освещенную комнату с маленьким окошком в стене, за которым сидел солдат. Чтобы обратиться к нему с вопросом, нужно было простоять в очереди несколько часов.
Вспоминаю, как одна немолодая дама в торопливом разговоре с этим солдатом сказала «пардон». Солдат начал грубо отчитывать смешавшуюся женщину:
Стояние в долгих очередях, чтобы попытаться узнать судьбу арестованного — мужа, сына, дочери, отца — примета не одного года жизни советского общества, смотри «Реквием» Анны Ахматовой.
Возвращаемся на Лубянку. Первые показания отца, признательные, датированы 27-м октября, т. е. 4–5 суток спустя после ареста. Малый срок противодействия злыдням удивлять не должен. Так, арестованные 10 апреля 1939 года Ежов и Фриновский оказались в «признательной» стадии во всяком случае не позже 27–30 апреля. Одним из исключений может быть назван случай с Евдокимовым, который держался семь месяцев. Евдокимова забрали 9 ноября 38 года, возможно, допрашивали вначале не слишком интенсивно, ожидая ареста Ежова, однако брать под сомнение личные качества Евдокимова в его противостоянии мастерам заплечных дел не видно оснований, тем более что пыткам он подвергался чудовищным; об этом будет сказано в посвященном Евдокимову разделе.
На суде Ежов заявил, что в ходе следствия он подвергался сильнейшим избиениям. Протокол судебного заседания по делу отца дает его последнее слово в изложении, где использована следующая формулировка: «Показания он дал в силу примененных к нему мер физического воздействия».
Череда допросов, вначале ежесуточных, потом с большими интервалами, тянулась ровно пятнадцать месяцев. Чаще всего допрашивали Токарев, Шкурин, Копылов. В числе остальных — Берия, Меркулов, Эсаулов, Шварцман (великолепная четверка!), а еще — Малышев и Калинкин.
Вся дистанция состоит из двух участков приблизительно равной протяженности. Переломным событием оказался арест Ежова в начале апреля 1939 г., после которого разрабатывается следственная версия о заговоре внутри НКВД, к которой подключают и отца. Правда, и середина первого этапа отмечена своей вехой — Берия становится главой Лубянки (8 декабря 1938 г.). Истолковав это событие в свою пользу, отец немедленно отказался от первоначальных показаний. Кто упрекнет его в том, что ситуацию он оценил превратно. Пришлось лишний раз покаяться. Зато и поощрение не заставило себя ждать:
А был ли господин Артнау?
Первые шесть дней допросы следовали непрерывно, иногда — два раза в сутки. Результаты оформлены не в виде протоколов «вопрос — ответ», а как «Показания арестованного», отпечатанные на машинке. Этот материал, будучи обобщен, лег в основу протокола допроса, который 3-го ноября 1938 г. провел Берия. «Присутствовал» Меркулов. Часы допроса не проставлены, но получить косвенное представление о его длительности можно по объему протокола — 18 машинописных страниц.
Вот канва основных событий перехода на кривую дорожку. (Я не буду, говоря о мнимых преступлениях вроде кривой дорожки, каждый раз употреблять иронические кавычки. Это лишь перегружает изложение, а кроме того, подобные кавычки так часто использовались партийной прессой, что налицо их явный перерасход по стране в расчете на душу населения, включая грудных младенцев и стариков. В конце концов в мою задачу не входит убеждать читателя в невиновности отца, для этого достаточно процитировать четко аргументированный документ о реабилитации.)
Оставляя в стороне последнюю, «ключевую», фразу, ничего похожего мне дома слышать не приходилось, но как-то уж очень искренне, а не в угоду следователю звучат слова о желательности демократии в России. Выходит, не только сумасшедший дом, но и Лубянка с ее филиалами давала в Совдепии возможность между обязательным бредом высказывать душевную правду.
В результате
Накануне одного из совещаний с фирмой «Отто Вольф» Биткер «настоятельно советует» отцу подготовить подробную справку о нашем экспортном и импортном плане.
Таким образом криминальная мина заряжена, затем Биткер шантажирует отца, преодолевает его сопротивление и…
Следует новое совещание, где, помимо Вентиля, присутствует некто Оттомар Артнау (прошу запомнить эту фамилию).