Владимир Жуков – Пейзаж с парусом (страница 50)

Софья Петровна, прочитав письмо, долго молчала, сжав и без того тонкие свои губы, а потом сказала, что им теперь положены льготы — как семье фронтовика.

— А нам? — спросила мама и залилась краской, видно, смущаясь оттого, что хочет казаться ровней подруге. — Говорят, немцы совсем уж близко от Ленинграда.

— Ну, не знаю, — строго возразила Софья Петровна. — Конечно, Дмитрий Игнатьевич едет не на передовую, я думаю, он будет там, где штаб армии или фронта, но это все равно считается действующей армией. А Алеша — на заводе, как ни крути, самый настоящий тыл. Не знаю, не знаю…

Перед самым началом занятий в школе она принесла новость: старшие классы сразу, с первого сентября, отправляют в колхозы помогать на уборке.

— Вот и останемся мы без нашего мужчины, — сказала Софья Петровна вроде бы с сожалением, но лицо ее, как всегда, хранило спокойствие, и мальчик подумал, что она, наверное, рада, что занятия откладываются: может сидеть во дворе и читать. — Ты уж нам дров подколи, Женя, — попросила она и даже взяла его за руку для вящей убедительности.

«А воды не надо натаскать на месяц вперед?» — подумал мальчик со злостью, в первый раз, пожалуй, со злостью, когда это касалось Софьи Петровны, и даже хотел задать вопрос вслух, но мама, как бы почувствовав его намерение, сказала:

— Да, да, Жека. И щепочек для шестка, чугун греть. Не так дров, как щепочек. Ладно?

Весь месяц, что мальчик пробыл в Троицком — большом селе километрах в двадцати от Городка, он вспоминал мамины слова: «щепочек», и ему отчего-то было стыдно за свою, хоть и невысказанную, строптивость, за то, что озлился на Софью Петровну. Все время представлялось, что приготовленный им запас дров кончился и не кто другой, а Юлия пытается расколоть сучковатую плаху, и у нее не получается; она занята непривычной работой целыми днями и теперь не может вышивать свои узоры. Вот эти придуманные, когда он лежал вечером в избе, на душных полатях, заботы Юлии жалили почему-то больше всего.

Поначалу школьники помогали на молотьбе, и дни стояли ясные и сухие. А когда перебросили на сахарную свеклу — выдергивать из жирного чернозема тяжелые, с пышной ботвой корнеплоды, — густо зарядили дожди. Ботинки у мальчика были сильно поношенные, они промокали сразу, еще когда он утром выбирался со двора, где жил, на разъезженную, в глубоких лужах дорогу, а потом и подметка на одном ботинке совсем отвалилась, ее пришлось подвязать бечевкой. Хорошо, хозяйская дочка дала свои старые галоши. Правда, и они помогали недолго, разорвались, потому что были малы по размеру. Еле-еле дотянул до первых чисел октября, когда велели возвращаться в Городок. Из Троицкого ехали на телегах, с попутным обозом; тоже шел дождь, возница дал накрыться мешком, но за мостом через речку пришлось сойти, и мальчик шел к дому, похоже, босой — так хлюпала в ботинках вода.

В сенях он столкнулся с хозяйкой; она обошла его боком, остро, как бы видя впервые, взглянула из-под платка, низко закрывавшего лоб. А мальчик только сказал «здравствуйте» и уже забыл про нее, сбросил тощий рюкзак на кухонный пол, сел на лавку и стал снимать вконец раскисшие ботинки. Он думал о том, как войдет в комнату и увидит маму. Он слышал за белыми створками дверей голоса и радовался, что говорят не о нем, о чем-то другом, но не о нем; вот он и войдет неожиданно и всех увидит. Потом различил, что мамин голос звучит странно, похоже, она между словами громко всхлипывает. Ему стало тревожно, он встал и, как был в мокром пальто, в черной от дождя кепке, в рваных носках, пошел к двери.

Сначала в щели привычно обозначился темный бок печки-голландки; он отвел дверь еще и увидел незнакомого мужчину, тот был в гимнастерке без ремня и еще — он заметил — в новых кирзовых сапогах, а дальше спиной стояла Софья Петровна; она обернулась на скрип петель, и мальчик увидел, что мама не то сидит, не то лежит на топчане, неуклюже приникла к подушке, будто силилась ее обнять и не могла, что-то ей мешало. Софья Петровна тронула маму рукой и, глядя на него, входящего, сказала: «Женя, Женя приехал», — а незнакомый военный, простой боец, судя по петлицам, отступил на шаг, пропуская его вперед, отступил к койке, туго и прилежно застеленной, как стелют в казармах, и мальчик отметил про себя, что этой койки раньше в комнате не было. Он остановился возле голландки, взялся рукой за ее круглый железный бок, и тут мама вскочила с топчана, ее лицо придвинулось близко-близко — опухшее, красное.

— Бомба! — крикнула она, взмахивая какими-то листками, похожими на письмо. — Тяжелая фугасная бомба попала в завод, и наш папа… Ты понимаешь, Жека, его нет теперь… Ничего не осталось!

Пятясь, как бы не в силах стоять, она рухнула на топчан, опять не достав подушки, а мальчик стоял и смотрел на нее, и письмо почему-то теперь оказалось у него, и он отвел руку, опасаясь, что листки коснутся мокрого пальто и чернила расплывутся. Как это «нет», думал он, пугаясь того, что до него медленно, с трудом доходит новый, неведомый раньше смысл этого слова, но все-таки доходит. «Нет», значит «никогда», думал он, никогда, никогда, и внезапно, как тогда на вокзале, рядом с отцом, почувствовал свой рост, ему казалось, что он еще вырос, пока не был в этой комнате, и не знал, что делать со своим ростом. Никогда, никогда, думал он, вот, значит, как: бомба, и больше никогда…

В комнату вошла Юлия, осторожно несла рюмку, наверное, с лекарством. И еще он увидел возле двери в ту, дальнюю комнату, Асю — она стояла, прислонившись к притолоке, маленькая и испуганная.

— Надо раздеться, — сказал красноармеец, ему сказал.

— Нет, — сказал мальчик и почувствовал, как ему холодно. — Никогда, — сказал он и присел на край койки, новой, которой раньше не было. Письмо он все еще держал в вытянутой руке, боясь замочить его.

— Правда, — сказала Софья Петровна. — Надо раздеться, Женя.

Ему стало совсем холодно, даже зубы застучали, но показалось, что он кричит:

— Уйдите! Все уйдите. Не надо, ничего не надо. Уйдите! Я сам, сам…

9

У Травникова был свой, надежный способ начинать дело в НИИ, в министерстве, в любом учреждении: он звонил в партком, просил его принять и, проникнув за черту, бдительно охраняемую, вахтером, быстро находил с помощью того же парткома нужного ему человека — заказать статью, проконсультировать или собрать материал. На заводе, где работал Оптухин, парткома не было, потому что и не завод это, а заводик, сотни полторы всего людей; было партийное бюро и неосвобожденный секретарь, кто-то из планово-производственного отдела, но он быстро ему дозвонился, и на другой день с утра ему был приготовлен пропуск; он деловито прошествовал через будку возле заводских ворот мимо благодушной вахтерши, вышел на неровный, в лужах после недавнего дождя двор и остановился, решая, как поступить дальше. Секретарь партбюро ему, собственно, не был нужен; лучше бы сразу встретиться с директором, с тем Геннадием Сергеевичем, против которого так странно, с окольным заходом восставал технолог Оптухин: он ведь, директор, требовал газетного опровержения заметки о несчастном-де изобретателе, и надо было с ним в открытую договориться, что это опровержение проскользнет мельком, как бы между строк — так водится, и чтобы он снова не поднимал шума. Хорошо бы вот только иметь тот текст, куда эти слова о прежней, излишне напористой заметке можно было бы вставить, и тогда выходило, что необходим секретарь партбюро — рассказал бы что-нибудь про завод, кого тут и за что можно похвалить, короче, набрать у него слов в общем-то не обязательных для человечества, но необходимых газете, потому что она не может, газета, во-первых, ошибаться, а во-вторых, конфликтовать по чепухе с директорами даже таких заводиков, который окружал теперь Травникова серыми стенами цехов, плотным станочным гулом и тяжелой листвой тополей, густо загородивших окна трехэтажного корпуса, скорее всего заводоуправления. Он шагнул туда, в сторону темного провала двери, и тотчас вспомнил слова тестя: «Унизительная у тебя работа»; вспомнил спокойно, будто бы и соглашаясь, потому что действительно глупо выглядел сейчас со стороны, — зав. отделом солидной газеты, вынужденный таким вот манером спасать какой-то выдуманный — так ему показалось — и неизвестно чей именно престиж.

Секретарь партбюро и в самом деле работал в планово-производственном отделе, был даже его начальником, но в данную минуту отсутствовал и, сказали, не появится сегодня совсем, потому что вызван на семинар, и Травников снова подумал, что тесть, похоже, был прав, потому что пропуск человек заказал, а то, что его не будет, хотя и договорились встретиться, не объявил; впрочем, возможно, его вызвали после их телефонного разговора, но тогда виноват другой, тот, что вызывал, — не осведомился, а не назначены ли у секретаря какие-либо встречи; в общем, как ни крути, а о нем, Травникове, о его деле думали меньше всего.

Он снова спустился во двор, усмехаясь, сказал себе, что пусть, пусть это так, не больно, он скоро будет далеко от таких вот заводиков, а как наладит на его месте работу Люся Бобрик — ее забота, он уже ничем не сможет помочь.

Мимо крыльца, у самых ступенек проехал автокар с большим ящиком, поставленным на подъемные упоры, а в нем какие-то отливки, громоздкие, в рыжем налете ржавчины, и Травников машинально пошел следом — мимо распахнутых ворот в невысокой стене с грязными, в пыли и копоти окнами; из ворот сильнее ударило гулом станков и еще — запахом горячей стружки, пригорелого масла, и он внезапно остановился, удивляясь, как приятно ощутить и этот гул и запах; даже вид давно не мытых окон цеха не сердил, как сердила его обычно всякая небрежность, запущенность, и он понял, что это приходит почти забытое, перед газетой — его завод, и пусть не одноэтажные, выше, но такие же цехи; он даже сказал себе, что точно знает: там, за воротами, механический цех, токарные, фрезерные, сверлильные станки; они, похоже, звали его без цели, просто так, чтобы он напоследок сильнее ощутил, что на свете есть не только редакции газет и даже не только издательства, где он надеялся перевести свою жизнь на какие-то неведомые, но обязательно новые рельсы, а еще вот эти станки, закопченные окна и люди возле них, не напечатавшие в своей жизни ни строчки, не отредактировавшие ни одного абзаца, даже не подозревающие, что есть такое важное занятие, и тем не менее живущие, таскающие по утрам детей в детский сад, стоящие в очереди к пивному ларьку и без огорчения за потерянное время сидящие вечерами возле телевизора в надежде, что вот уж эта-то атака завершится наконец голом. Травников, волнуясь, вытянул сигарету из пачки, но тотчас вернул обратно, решительно шагнул из ярко высвеченного пространства в голубовато-серый полумрак цеха.