Владимир Железников – Рассказы (страница 38)

– Нет, – ответил старик. – Я пойду. – Он бросил палку и мелкой рысцой побежал к самолету.

Я почему-то подумал, что он, вероятно, уже не бегал лет пятьдесят.

Наконец они появились. Первым – старик, потом папа. На спине он нес летчика. Папа посмотрел на нас, приподнял голову и пошел в сторону.

– Он ранен? – спросила мама.

– Нет, дорогая, – сказал старик. – Он умер.

– Отойдите подальше, – издали крикнул папа. – Сейчас самолет взорвется!

Мы отошли за деревья и сели на землю. А папа стоял, прислонившись к дереву. Я посмотрел на папу. Лицо его покрылось копотью, и волосы обгорели.

– Человек должен жить долго, – сказал папа. – Иногда ему приходится умирать раньше времени. Но все равно, даже на краю гибели, он должен оставаться человеком.

Самолет взорвался. Хвост самолета легко отделился от корпуса и упал недалеко от нас.

– Все. – сказал старик. – Надо хоронить. Временно похороним. С собой нам его тяжело будет нести. Трудная дорога.

– А ты останься здесь, – сказала мама.

Папа, старик и мама ушли.

Я сидел долго. А они что-то там делали, но разговоров никаких не было слышно. Только тут я вспомнил про парня, который летел с нами. Он куда-то пропал.

Потом папа позвал меня:

– Толя.

Мне было страшно идти туда, но я пошел.

На земле, около свежевырытой ямы, на самодельных носилках лежал летчик. Но он теперь совсем не был похож на летчика. Он был без форменной фуражки. Обыкновенный человек в гражданском костюме и сандалиях на босу ногу, точно вышел из дому ненадолго.

Он был как живой. Только его лицо со множеством морщинок около глаз и на лбу стало гладким.

– Совсем мальчик, – сказала мама. – Морщины куда-то пропали.

– Ну, все, – сказал папа. – Похороним.

Мама покрыла лицо летчика белым шелковым платком. Старик и папа взялись за ручки носилок, приподняли и стали опускать в яму. Потом папа влез в яму и укрыл летчика зелеными свежими ветками.

Старик снял папаху, голова у него сразу стала маленькая, к он потерял всю свою важность и степенность.

– А где этот? – спросил папа.

– Ушел, – ответил старик. – Ему теперь будет плохо.

По дороге все молчали. Папа молчал, мама молчала, старик молчал. Мне хотелось есть и сильно болели ноги, но самым тяжелым было то, что они молчали.

Иногда я останавливался и смотрел на горы. Они были высокие, а еще выше над ними небо. И небо, и горы наверху были залиты солнцем, а внизу, где проходила горная тропа, было сыро и серо.

Мы остановились, чтобы напиться из горного ручейка.

– Ну как, устал? – спросил старик.

– Не очень, – ответил я.

– У нас в горах усталости не чувствуешь, – сказал старик. – Воздух такой. Ну, пошли дальше. Дойдем до той горы, – старик показал вдаль, – обогнем ее, и мы на месте.

Когда мы наконец обогнули гору, то такое яркое солнце ударило нам в глаза, что я зажмурился и остановился. Потом я открыл глаза: прямо перед нами раскинулось большое село в садах. И солнце, везде было солнце. Трудно было представить себе, что где-то там лежит летчик, что он неживой.

– Пришли. Это Салым. – Старик снял папаху и снова стал таким стареньким, как на могиле летчика. – Хороший был человек, никогда его не забуду.

– Забудем или не забудем, – сказал папа, – это не самое главное. Побольше бы таких людей.

– А я не забуду, – повторил старик. – Мне мало осталось жить, я не забуду. И ты, мальчик, не забывай.

А прямо в глаза нам било солнце. Оно грело наши лица, руки, и от него кругом все становилось красивым.

Длинные и короткие ночи

Елка стояла у окна и ждала папу. Он должен был вернуться в час, а сейчас было два. Уже несколько раз звонила мама и спрашивала Елку про папу.

Наконец Елка увидала его. Федор Иванович ходил не как все слепые. Они почему-то поднимают голову к небу, а он смотрел себе под ноги. И если бы Федор Иванович шел быстрее, то никто бы не догадался, что он слепой.

Елка посмотрела, как папа пересек улицу, и побежала открывать дверь.

– Здравствуй, – сказал Федор Иванович. – Мама дома?

– Нет, – ответила Елка. – Скоро придет, она звонила. Ты раздевайся, мой руки. Как прошла лекция?

– Хорошо. – Федор Иванович снял пальто и стал нащупывать крючок на вешалке.

Елка заглянула ему в лицо. Она видела за темными стеклами очков закрытые глаза. Сколько раз она смотрела ему п глаза и думала: вдруг они начнут видеть.

Отец повесил пальто и спросил:

– Что ты на меня смотришь?

– Так просто, – сказала Елка. – Посмотрела так просто.

В это время пришла Майя Михайловна. У нее был обеденный перерыв. Все сели к столу.

– Ну, как лекция? – спросила она.

Елка увидала, что папа нахмурился, и подумала: «Ну, зачем мама спрашивает про лекцию? Сначала я, потом она».

– Мне надоело даже вспоминать про эти лекции, – ответил Федор Иванович. – Санитарная гигиена. Занимаюсь этим, потому что больше ничего не могу.

– Ты врач, – сказала Майя Михайловна. – Это твоя специальность.

– Моя специальность хирургия. Я сделал тысячу операций. А теперь не хочу ничего знать о медицине. Мне надоело читать лекции. – Он встал из-за стола.

Когда папа волновался – Елка заметила, – он терял уверенность в движениях. Вот и сейчас – прежде чем дойти до двери в другую комнату, Федор Иванович зацепился за ножку кресла и ударился о книжный шкаф.

– Соседи говорят, что тебе с ним мучение. Это правда? – спросила Елка.

– Да, Елка, – ответила Майя Михайловна, – мучение. Тогда он был веселый. Мне не трудно, что он не видит, трудно, что он невеселый. Пойди позови его. Надо же пообедать.

Но Федор Иванович вернулся сам.

Прости, – сказал он жене. – Я погорячился.

– Ничего. Действительно, ты устал. Зато это была последняя лекция. Через неделю я получу отпуск, и мы поедем в твою деревню.

– Наконец-то, – сказал Федор Иванович. – Надоело ь городе. Будем, Елка, ходить с тобой на рыбалку.

– На рыбалку, – ответила Елка, – И в лес за грибами. – Елка замолчала. Она вспомнила, что грибы собирать папа не сможет.

Но Федор Иванович сказал:

– Правильно. Будем ходить за грибами. Насушим маме грибов па зиму.

В деревню от станции ехали грузовиком. Федор Иванович и Елка сидели в кузове, а Майя Михайловна – в кабине с шофером.

– Мы въехали в деревню, – сказала Елка.

– Ну? – спросил Федор Иванович. – Почему ты замолчала?