Владимир Железников – Рассказы (страница 20)

Тогда Княжин остановился. Он не смотрел на меня, снял очки и низко опустил голову.

– И тебе не стыдно? Мало ли людей носят очки и совсем не стыдятся этого. Прости меня, но, по-моему, это глупо.

Он промолчал.

– Убегать из-за такой ерунды. А Лёвушкин говорил: «У Княжина большие неприятности». Чепуха!

Тогда он поднял голову и тихо сказал:

– А ведь меня теперь в лётчики не возьмут, я узнавал – близоруких не берут, и космические корабли мне не водить. Я эти очки ненавижу.

Ах, вот в чём дело! Вот почему он такой несчастный и похудевший. Разлетелась в куски его первая мечта, и он страдал. Один, втихомолку.

– Зря ты так мучаешься, – сказал я наконец. – Полетишь на космическом корабле астрономом, инженером или врачом.

– Значит, вы думаете, я всё же могу надеяться? Могу? – Он ухватился за мои слова с радостью. – Как же я сам не сообразил? Просто дурак, это совершенно точно.

Он был такой счастливый! А я подумал: «Хорошо, когда у человека ясная цель в жизни и всё впереди».

Девушка в военном

В своих произведениях известный детский писатель рассказывает о жизни современных мальчишек и девчонок, о сложных жизненных ситуациях, в которые попадают герои, о том, как важно для людей взаимопонимание.

Почти целая неделя прошла для меня благополучно, но в субботу я получил сразу две двойки: по русскому и по арифметике.

Когда я пришёл домой, мама спросила:

– Ну как, вызывали тебя сегодня?

– Нет, не вызывали, – соврал я. – Последнее время меня что-то совсем не вызывают.

А в воскресенье утром всё открылось. Мама влезла в мой портфель, взяла дневник и увидела двойки.

– Юрий, – сказала она. – Что это значит?

– Это случайно, – ответил я. – Учительница вызвала меня на последнем уроке, когда почти уже началось воскресенье…

– Ты просто врун! – сердито сказала мама.

А тут ещё папа ушёл к своему приятелю и долго не возвращался. А мама ждала его, и настроение у неё было совсем плохое. Я сидел в своей комнате и не знал, что мне делать. Вдруг вошла мама, одетая по-праздничному, и сказала:

– Когда придёт папа, покорми его обедом.

– А ты скоро вернёшься?

– Не знаю.

Мама ушла, а я тяжело вздохнул и достал учебник по арифметике. Но не успел я раскрыть его, как кто-то позвонил.

Я думал, что пришёл наконец папа. Но на пороге стоял высокий широкоплечий незнакомый мужчина.

– Здесь живёт Нина Васильевна? – спросил он.

– Здесь, – ответил я. – Только мамы нет дома.

– Разреши подождать? – Он протянул мне руку: – Сухов, товарищ твоей мамы.

Сухов прошёл в комнату, сильно припадая на правую ногу.

– Жалко, Нины нет, – сказал Сухов. – Как она выглядит? Всё такая же?

Мне было непривычно, что чужой человек называл маму Ниной и спрашивал, такая же она или нет. А какая она ещё может быть?

Мы помолчали.

– А я ей фотокарточку привёз. Давно обещал, а привёз только сейчас. Сухов полез в карман.

На фотографии стояла девушка в военном костюме: в солдатских сапогах, в гимнастёрке и юбке, но без оружия.

– Старший сержант, – сказал я.

– Да. Старший сержант медицинской службы. Не приходилось встречаться?

– Нет. Первый раз вижу.

– Вот как? – удивился Сухов. – А это, брат ты мой, не простой человек. Если бы не она, не сидеть бы мне сейчас с тобой…

Мы молчали уже минут десять, и я чувствовал себя неудобно. Я заметил, что взрослые всегда предлагают чаю, когда им нечего говорить. Я сказал:

– Чаю не хотите?

– Чаю? Нет. Лучше я тебе расскажу одну историю. Тебе полезно её знать.

– Про эту девушку? – догадался я.

– Да. Про эту девушку. – И Сухов начал рассказывать: – Это было на войне. Меня тяжело ранили в ногу и в живот. Когда ранят в живот, это особенно больно. Даже пошевельнуться страшно. Меня вытащили с поля боя и в автобусе повезли в госпиталь.

А тут враг стал бомбить дорогу. На передней машине ранили шофёра, и все машины остановились. Когда фашистские самолёты улетели, в автобус влезла вот эта самая девушка, – Сухов показал на фотографию, – и сказала: «Товарищи, выходите из машины».

Все раненые поднялись на ноги и стали выходить, помогая друг другу, торопясь, потому что где-то недалеко уже слышен был рокот возвращающихся бомбардировщиков.

Один я остался лежать на нижней подвесной койке.

«А вы что лежите? Вставайте сейчас же! – сказала она. – Слышите, вражеские бомбардировщики возвращаются!»

«Вы что, не видите? Я тяжело ранен и не могу встать, – ответил я. Идите-ка вы сами побыстрее отсюда».

И тут снова началась бомбёжка. Бомбили особыми бомбами, с сиреной. Я закрыл глаза и натянул на голову одеяло, чтобы не поранили оконные стёкла автобуса, которые от взрывов разлетались вдребезги. В конце концов взрывной волной автобус опрокинуло набок и меня чем-то тяжёлым ударило по плечу. В ту же секунду вой падающих бомб и разрывы прекратились.

«Вам очень больно?» – услыхал я и открыл глаза.

Передо мной на корточках сидела девушка.

«Нашего шофёра убили, – сказала она. – Надо нам выбираться. Говорят, фашисты прорвали фронт. Все уже ушли пешком. Только мы остались».

Она вытащила меня из машины и положила на траву. Встала и посмотрела вокруг.

«Никого?» – спросил я.

«Никого, – ответила она. Затем легла рядом, лицом вниз. – Теперь попробуйте повернуться на бок».

Я повернулся, и меня сильно затошнило от боли в животе.

«Ложитесь снова на спину», – сказала девушка.

Я повернулся, и моя спина плотно легла на её спину. Мне казалось, что она не сможет даже тронуться с места, но она медленно поползла вперёд, неся на себе меня.

«Устала, – сказала она. Девушка встала и снова оглянулась. – Никого, как в пустыне».

В это время из-за леса вынырнул самолёт, пролетел бреющим над нами и дал очередь. Я увидел серую струйку пыли от пуль ещё метров за десять от нас. Она прошла выше моей головы.

«Бегите! – крикнул я. – Он сейчас развернётся».

Самолёт снова шёл на нас. Девушка упала. Фьють, фьють, фьють просвистело снова рядом с нами. Девушка приподняла голову, но я сказал:

«Не шевелитесь! Пусть думает, что он нас убил».

Фашист летел прямо надо мной. Я закрыл глаза. Боялся, что он увидит, что у меня открыты глаза. Только оставил маленькую щёлочку в одном глазу.