Владимир Железников – Рассказы (страница 13)

«Буду считать вслух, – решил я, – пока все эти идеи у меня сами не выскочат из головы».

Я стал бегать по комнате и считать. Я досчитал до тысячи, потом до десяти тысяч, а голова моя гудела, словно чайник на плите. Тогда, окончательно измученный, я собрал всю обувь, какая была в доме: ботинки, летние босоножки, мамины выходные лодочки и папины тяжёлые охотничьи сапоги.

Я всё делал как полагается. Коричневые туфли чистил жёлтой мазью, чёрные – чёрной, светлые – белой. В общем, я ничего не старался перекрасить. И скоро передо мной в сверкающем строю стояла вся наша обувь.

– Пусть теперь скажет кто-нибудь, что я неудачник! Подождите, я ещё сварю вам обёд почище, чем д’Артаньян едал…

Самостоятельные люди

Мы живём втроём: папа, мама и я. Мама у нас очень беспокойная, она всегда о чём-нибудь волнуется, а папа её успокаивает.

Стоит мне провиниться в школе, мама сразу начинает меня воспитывать. Папа с работы, а она ему навстречу:

– Твоя дочь сегодня вылезла в окно.

– В окно? – удивляется папа. – И что же случилось?

– Ничего не случилось, но, может быть, ты объяснишь, зачем тогда двери?

– Ах да, действительно, зачем тогда двери? Что ты скажешь на это, Люда? – обращается папа ко мне. – Вот что, давайте лучше проверим у Даля.

Толковый словарь Даля – это папина слабость. Он всё у Даля проверяет.

– «Дверь, двери, – читает папа, – вход, отверстие для входа в здание. Не лошадь, а бегает, не человек, а говорит». – папа растерянно пожал плечами и снова уставился в книгу: не ошибся ли он?

– Это загадка про дверь, – догадалась я.

– Ну, тогда всё ясно. Мама права, ты не должна была вылезать в окно.

– Я всегда права, – ответила мама.

– Но зато ты теперь не скажешь, что Даль никому не нужен и я зря истратил деньги.

Мама устало машет рукой. Она называет папу «безнадёжным оптимистом» и поэтому никогда долго на него не сердится.

И вот маму назначили в командировку. Ой, сколько разговоров было об этой командировке! Мама давно угрожала нам, что она с превеликим удовольствием бросит нас на недельку, так мы ей надоели.

– Я надеюсь, что за неделю вы не умрёте с голоду, но многому научитесь и станете наконец самостоятельными людьми.

Всё шло спокойно до тех пор, пока мама только угрожала, но, когда её действительно собрались отправлять в командировку, вот тут-то началось!

Она стала говорить, что начальство у них в управлении бессердечное.

– Они не понимают, что значит бросить двоих детей на произвол судьбы.

– Постой, постой, – вмешался папа, – а почему, собственно, двоих?

– Люду и тебя. Ты, конечно, думаешь, что ты уже не ребёнок. Да? Так я тебе отвечу: ты хуже ребёнка.

Папа пожал плечами. Мы хорошо знали с ним по опыту, что с мамой лучше не спорить, когда она расстроена.

– Ну скажи, – продолжала мама, – как вы будете жить?

– Как? – рассмеялся папа. – Что же здесь трудного? Утром встанем, позавтракаем. Люда – в школу, а я – в институт.

Папа прошёлся по комнате.

– Надеюсь, без тебя мы не разучимся ходить, – сказал он, от волнения зацепился одной ногой за другую и чуть не упал.

– А что вы будете есть?

– То, что найдётся на завтрак. Ты ведь знаешь, мы с Людой не привереды.

– А Люда пойдёт в школу одна?

– Но она уже взрослая девочка, ей скоро одиннадцать лет.

– Так вот, на завтрак ничего не найдётся, если вы сами не приготовите, а Люда попадёт под машину, когда будет переходить площадь. – И мама жалобно всхлипнула.

Я долго не могла уснуть в тот вечер и слышала, что папа с мамой о чём-то оживлённо разговаривали.

Утром мама была грустная, а вечером мы провожали её в командировку. Мы стояли на перроне, и мама давала нам последние наставления, что покупать и как готовить, сколько тратить денег.

Скоро все заторопились, потому что по радио какая-то тётенька сиплым голосом, точно ей сдавили горло, объявила, что поезд отправляется. И наша мама уехала.

Первый вечер мы были ничего. Разговаривали, делали уроки, подогревали ужин, приготовленный мамой. На второй день мы тоже ещё крепились, снова разговаривали, делали уроки и подогревали всё тот же мамин ужин. А на третий вечер затосковали.

Мы ходили из одной комнаты в другую и никак не могли найти себе работу. Не читалось, не писалось и даже не вспоминалось.

Спать легли голодные, потому что мамины заготовки кончились.

– Так, так, – сказал папа, – нас этим не испугаешь. Завтра вплотную займёмся хозяйственными вопросами.

В ответ я только тяжело вздохнула. Мне стало ясно, что мама зря уехала, без неё всё не так.

Однажды папа прибежал домой радостный, как, бывало, при маме, и сказал:

– Я придумал, Люда, я придумал! Мы сделаем маме сюрприз. Какой? Посмотри на потолки.

Я задрала голову. Смотрела, смотрела, ничего не высмотрела. Потолки как потолки, белые, кое-где с трещинками.

– А теперь посмотри на стены.

Уставилась на стены. Стены как стены – синеватые, пожухлые.

– Ну, что ты скажешь, прав я?

Не знаю.

– Не знаешь! – возмутился папа. А я знаю. В такой грязи жить нельзя. Мы позовём мастеров и отремонтируем квартиру. Побелим потолки, выкрасим стены. Мама вернётся из командировки и ахнет. А?

Я сначала обрадовалась, а потом вспомнила про наши денежные дела и вздохнула.

– Но мы уже истратились.

– Истратились? – удивился папа. – Покажи отчёт.

Я взяла бумажку, на которой были записаны все наши покупки, и прочитала:

– Старинные канделябры. Ты сказал, что восемнадцатого века и поэтому очень ценные. Портфель, потому что у меня был самый плохой во всём классе. Потом ты одолжил деньги Петрову, хотя мама предупредила, что ему одалживать нельзя. Он теперь будет отдавать целый год.

Папа схватил листок с записями, скомкал его, бросил на пол и сказал:

– Ну, тогда… тогда мы сделаем ремонт са-мо-сто-ятельно!

– Самостоятельно! – закричала я. – Вот здорово! Ты ещё никогда так не придумывал.

– Значит, принимаемся за дело? Тащи бумагу и карандаш.

Папа сел за стол и от волнения опрокинул чернильницу. На рукаве пиджака образовалось пятно величиной с хорошую сливу.

– Так, так… – сказал папа. – Ничего страшного, после ремонта всё равно костюм придётся отдать в чистку.

– Да, – ответила я. – Хорошо, что мама не видит.

Папа взял карандаш и написал:

«1. Купить краски и кисти.