Владимир Яцкевич – Родной ребенок. Такие разные братья (страница 53)
— Кишен, — всхлипывая, сказала Ешода, — нам пора ехать! Нам пора домой! — твердила она, глядя в одну точку.
— Мама! — стал успокаивать ее мальчик. — Ты не бойся грозы, не плачь! Дождемся такси и сразу поедем домой!
— Ах, Кишен! — воскликнула она, не переставая плакать.
Раздался удар грома. Молния осветила лица Ананда и Ешоды.
Вошел Раму, держа в руках высушенное сари гостьи и положил его на свободное кресло.
Ешода поблагодарила его, встала и пошла переодеваться. А Кишен в это время играл в детской. Ананд сидел в оцепенении.
— Господин! — раздался негромкий голос слуги.
— Да?
— Такси у подъезда.
— Спасибо, добрый Раму.
Такси, рассекая бегущие потоки дождя, медленно «причалило» к подъезду дома.
Ешода и Кишен вошли в гостиную, где, словно белое изваяние, стояла свекровь.
— Почему вы так поздно? — строго спросила она.
— Мы попали под дождь, и нам пришлось его переждать, — попыталась Ешода отделаться от нее, дав минимум информации.
Однако святая простота младенца, устами которого глаголет, как известно, истина, информацию расширила.
— Но нам повезло! — весело прозвенел он своим детским голоском. — Дядя посадил нас в свою машину и привез к себе.
— Вы были у дяди, Кишен? — кашляя, уточнила свекровь.
Ешода, поняв, куда может зайти разговор, и чтобы ее молчание не было истолковано превратно, сказала:
— Господин Ананд увидел нас на улице, и мы переждали у него дождь.
Но Кишен, не долго думая, присовокупил к ее объяснению довольно ассоциативное дополнение, которое потрясло самолюбие его «бабушки»:
— А то я замерз! А мама… — он посмотрел на грустное лицо матери, — мама совсем промокла! А дядя дал ей такое красивое сари! И мама переоделась!
Чистый и ясный голос Кишена еще долго дрожал в большом холле.
Свекровь, круто развернувшись и хлопнув дверью, вышла из комнаты. Ешода упала на оттоманку и зарыдала. Ее плечи вздрагивали. Кишен бросился к ней.
Утро было солнечное, жаркое и влажное после прошедшего дождя. Деревья благоухали. От мостовых шел пар.
По дороге на службу Ананд решил заехать к Ешоде и Кишену, чтобы вернуть забытые ими игрушки. У него была уважительная причина.
Миновав дорожку, выложенную смесью песка и гравия, он поднялся по белым мраморным ступеням и вошел в гостиную, где убиралась Ешода. В этот момент она протирала большое овальное зеркало в резной оправе из красного сандала.
— Добрый день! — негромко сказал он, слегка заикаясь. Когда Ешода обернулась и ответила на приветствие, он сказал:
— Здесь… игрушки Кишена. Вы их забыли… — В его руках был большой целлофановый пакет.
— Вам не следует ходить сюда! — негромко ответила Ешода и тревожно посмотрела на дверь.
«Видимо, вечером состоялось невеселое объяснение со свекровью», — догадался Ананд.
— Я же вас просила.
— Понятно! — с обидой в голосе произнес он и поставил пакет на низкий, обтянутый бархатом табурет. — А я и не знал, что и вы меня гоните!
— Я не могу объяснить! — отвечала она, чуть не плача. — Но сейчас я…
Ананд, не дав ей договорить, выпалил:
— Объяснять не надо. Вы меня ненавидите, как… и все в этом доме. Разве я давал повод подозревать меня в подлых намерениях? — в отчаянии спросил он.
Ананд был обижен до глубины души.
«Неужели добро бывает наказуемо? — пронеслось у него в голове. — Дядя, милый, дорогой, умный мой и жесткий дядя? Почему я не такой, как ты?!»
Ешода тихо плакала.
— Разве я хоть однажды вел себя недостойно?
— Вы правы, все так! — сквозь слезы проговорила она. — Но пожалейте меня и Кишена! — В ее голосе звучала тревога и мольба.
Сдержанность в чувствах, присущая распространенному в Индии воспитанию, не давала возможность Ешоде сказать Ананду все откровенно. Но он понимал: она может оказаться на улице и без сына.
— В нашем доме был покой! — продолжала она, всхлипывая. — А сейчас все меня осуждают! Я боюсь позора! Пощадите меня! — и она подняла на него большие глаза, полные страха и страдания. — Не приходите сюда больше никогда!
Грозы не было. Синева неба сияла в проеме окна, но Ананду показалось, что ударил гром. В глазах у него потемнело.
«Получил! Спасибо!» — подумал он и, медленно повернувшись, вышел из дома, где жил его родной сын.
«Деваки! Где ты?» — закричал в нем какой-то внутренний голос, и он испугался.
— Умоляю вас! — слышался голос Ешоды.
Но Ананду было уже все равно.
«Я всем мешаю. Я отвержен. За что, Господи?!» — мысленно спрашивал он.
Он сел в машину. В его душе звучала песня:
Подъехав к набережной, он спустился к морю. Долго бродил по берегу, слушая говор волн, который вторил его разбитому сердцу…
«Деваки, где ты?» — звучало из глубины его души, словно из морской пучины.
Часть III
Глава первая
Пуна. Золотой город. Его невозможно забыть. В далеком прошлом здесь побывал русский негоциант Афанасий Никитин и восторженно отозвался о нем. Это столица маратхов. Стоит он на горах и в окружении гор. От Бомбея, от побережья, дорога идет в глубь штата Махараштра пересекая рощи и поля, к городу Пуна, чистому, зеленому, городу чудесной погоды.
Цыганский табор расположился в небольшой живописной долине. Седовласый цыган, старый мудрец, сидел у остывших углей костра. Он поправил сбившуюся набок хлопчатобумажную ангочху, которой была повязана его седая голова, и в это время услышал знакомый и певучий голос.
— Добрый день, дядя Чопра! — поприветствовала его молодая и красивая цыганка.
— О, моя милая плясунья и певунья! Садись рядком, поговорим ладком. Поешь рису. Небось, изголодалась за длинную дорогу!
— Спасибо, дядя Чопра! — весело ответила та, мигнув бархатными ресницами. — Я только что поела.