Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 57)
Развешивая во дворе на веревку выстиранное белье, Сима разговаривала с соседкой.
— У меня в этом доме не будет счастья! — убежденно сказала она, встряхивая полотенце. — Что ж, пусть так! Я на все махнула рукой.
— Да? — удивилась ее собеседница. — А чем ты не довольна?
— Я всем не довольна.
— Ах, да! — сообразила та. — Мой Рандан сказал, что Хари за братьев готов жизнь отдать…
— Ему эти мальчишки дороже жены! — взяв опустевший таз, с раздражением уточнила Сима.
Вдруг до слуха женщин донесся шум с улицы: мальчишеские крики, плач, суматоха. Они быстро выбежали на улицу.
— Мама! Мама! — кричал мальчик, сын соседки, которого, оседлав, молотил кулаками Говинд.
— Отпусти его! — завопила Сима.
Раджеш лежал на земле, схватившись за больное колено. Его сбил с ног сын соседки.
— Будьте вы прокляты! — громко и зло закричала невестка и ударила Говинда.
— Не бей его! — с трудом поднимаясь и подбегая к брату, потребовал Раджеш.
Но Сима, совершенно взбесившись, с силой ударила малыша по щеке. Тот припав на больную ногу, упал.
А Говинд продолжал молотить кулаками подоспевших на выручку его жертве мальчишек.
— Надоело! Надоело! — восклицала Сима. — Это, видно, Бог меня покарал! Не могу больше так жить!
— Оставь моего сына в покое! — призывала соседка Говинда, семеня на выручку своего чада. — Пусти его!
Но мститель не унимался. Его удары сыпались слева и справа. Кому-то досталось ногой в челюсть, кому-то кулаком под дых. Скоро все обидчики притихли: кто лежал, а кто сидел, испуганно моргая округлившимися глазами.
Говинд поднял брата, вынул носовой платок и принялся утирать слезы, которые ручьями текли по его грязным щекам.
Взбешенная Сима, совершенно потеряв над собой контроль, бездумно сыпала в адрес братьев оскорбления и обидные слова, что не могло не затронуть их чистые сердца.
— Пусть или они убираются отсюда, или я уйду! — кричала невестка, словно рыночная торговка. Ее красота, обезображенная злобой, казалась зловещей. Перед братьями стояла, размахивая руками, враждебная, разъяренная, словно пантера, чужая женщина, которая совсем не подходила, как теперь они поняли, в жены их горячо любимому брату Хари.
В довершение ко всем словесным оскорблениям и брошенному ультиматому Сима с яростью толкнула Говинда, но отрок устоял на ногах и сцепил зубы, чтобы не наговорить ей грубостей.
— Не надо так говорить, Сима! — упрекнула ее благоразумная соседка. — Что значит, «или я уйду, или они»? Это нехорошо! — осуждающе посмотрев на нее, заключила она и, взяв сына за руку, повела его в дом.
Молодая женщина, только недовольно и презрительно хмыкнув, тоже пошла в дом. По всему было видно: ей, избалованной и эгоистичной, было неведомо, что ребенок — это личность, которая требует бережного обращения, что детская душа слишком хрупка и может очень легко сломаться даже от одного грубого слова, брошенного взрослыми, которому они сами, порой, не придают никакого значения, а бесхитростные детские души все воспринимают за чистую монету.
Результаты ее жестокого обращения с мальчиками не замедлили сказаться. Оки полностью замкнулись в себе, предпочитая совсем не общаться со злой невесткой. Фраза о том, что они должны убраться из дома, дала в их душах свои ростки. Однажды вечером, полуголодные, сидя на террасе, дети пришли к выводу, что будет лучше, если они покинут родной дом. Они очень любили брата, и поэтому считали, что Хари будет несчастен, если из-за них от него уйдет его супруга.
Итак, решение было принято. Оно зародилось в их сознании на почве, подготовленной всем предыдущим поведением невестки, и окончательно утвердилось от этих, может быть, сгоряча и необдуманно произнесенных ею жестоких слов, которые гнали этих неоперившихся птенцов из родного гнезда навстречу превратностям судьбы.
Когда бледная луна скрылась за вершинами гор и на посветлевшем небе стали бледнеть и уменьшаться звезды, Говинд толкнул локтем Раджеша.
— Раджа! Пора вставать! — жарким шепотом проговорил он на ухо брату.
В считанные минуты дети натянули на себя свежие белые рубашки и голубые шорты, приготовленные с вечера. Сумки с книгами, тетрадями и скудными съестными припасами тоже стояли наготове, поджидая путешественников. Спрятав в сумки сандалии, мальчики, осторожно ступая босыми ногами, вышли во двор. Сухо трещали цикады. Над морем перекликались голоса петухов. Полоса, разделяющая море и небо, ярко вспыхнула…
Поезд с шумом несся по узкому перевалу Бор-Гат, прорезающему Западные Гаты. Казалось, что скалы вот-вот сомкнутся и, как яичную скорлупу, сомнут вагон, в котором, прижавшись друг к другу, сидели Говинд и Раджеш.
Но вот яркий свет озарил вагон, показалось море и высокие, ослепительной белизны здания. Это был Бомбей.
Состав медленно подходил к перрону центрального вокзала «Виктория».
Бомбей — столица штата Махараштра, однако он не является городом чисто маратхским. Кроме маратхов, здесь живут множество гуджаратцев, гоанцев, выходцев из Раджастхана, Уттар-Прадеша и другие этнические меньшинства, которых здесь называют адиваси.
Беглецы окунулись в многочисленную, пеструю толпу, наполненную шумом, суетой и криками, которая оглушила их и сбила с толку. Потребовалось не менее часа, чтобы Говинд с присущими ему наблюдательностью и задатками аналитического ума смог сориентироваться в обстановке и прежде всего сообразить, каким образом заработать на кусок хлеба. Его внимание привлекли носильщики в красных тюрбанах и с номерными знаками, которые, словно клумбы тюльпанов, стояли в ожидании очередного поезда, и мальчишки, снующие в толпе с газетами, журналами и прохладительными напитками.
Братья пробрались сквозь толпу и пересекли привокзальную площадь. Они уселись на высокий бордюр, отделявший площадь от зеленой лужайки, раскинувшейся под тенью огромной индийской смоковницы с изогнутым седым стволом. Рядом с ними лениво дремали под солнцем, расположившись на циновках, бомбейские таксисты. Мимо прошел грузный господин в дхоти с обезьянкой на плече, которая грустно смотрела на суетящуюся толпу, словно жалея тех, кто волнуется из-за пустяков и «мышьей суеты» жизни. Справа рядком сидели дети, просившие милостыню. Какой-то солидный господин в белых одеждах, напоминающий своим видом священника, раздавал им лепешки. Раджеш не без интереса поглядывал на лоснящиеся под солнцем чапати, жадно поглощаемые побирушками. Немного осмотревшись и собравшись с духом, Говинд велел брату оставаться на месте, а сам направился к перрону вокзала. Плиты тротуара, раскаленные полуденным солнцем, прожигали подметки сандалий.
— Носильщик! Носильщик! — зычным голосом кричал статный господин в темных, европейского покроя брюках и шелковой рубашке в широкую поперечную полоску.
Говинд мгновенно вырос перед ним и, вытянувшись, устремил на него черные, как спелый чернослив, блестящие глаза.
— Господин! Можно мне отнести ваши вещи? — вежливо спросил он тоном ученика, находящегося на уроке.
Мужчина оглядел мальчика. Благородное лицо подростка, чистая одежда и решительность последнего сыграли немаловажную роль.
— А хватит ли у тебя сил? — спросил приезжий, чтобы развеять последние сомнения.
— Хватит! — уверенно ответил ломающимся голоском Говинд и приготовился принять груз.
— Ну, давай! — господин водрузил ему на голову темно-коричневый чемодан средних размеров.
Говинд, словно акробат в цирке, установил чемодан поудобнее, стараясь соблюдать центр тяжести.
Супруга господина поставила на чемодан еще и сумку с двумя боковыми ручками.
— Держишь? — спросила она.
— Да! — ответил мальчик.
— Пошли! — сказал клиент и, взяв жену под руку, направился к выходу.
Начинающий носильщик, стараясь не показать, как ему тяжело, с виду шел легко и уверенно. На его худенькой шейке вздулась вена, глаза то и дело устремлялись кверху, координируя движения.
Наконец они достигли цели: в углу привокзальной площади был припаркован «форд».
— Ну все. Давай сюда! — хозяин открыл багажник и снял с одеревеневшей головы мальчугана чемодан и сумку.
Опустив два пальца в нагрудный карман рубашки, он извлек оттуда две рупии и подал их Говинду.
Тот прижал деньги ко лбу и поклонился мужчине. Радостно вздохнув, он быстро побежал к тому месту, где оставил Раджеша. В руках мальчик держал первые заработанные самостоятельно деньги. Сердце его переполняла гордость. Этот успех придал ему уверенности.
Раджеш по-прежнему сидел на горячем каменном бордюре, опершись на сумки, и болтал ногами, уплетая лепешку.
— Что ты ешь? — строго спросил Говинд у брата. — Что это за еда? Кто тебе дал?
Раджеш прервал трапезу, от которой явно испытывал наслаждение, и, виновато моргая глазами, уставился на Говинда.
— Вон тот человек! — он указал пальцем на господина в белых одеяниях, который продолжал наделять нищих ребятишек едой.
— Выкинь ее! — приказал старший брат.
Раджеш сжал в руке остаток лепешки.
— Я сказал, выкинь! — снова повторил Говинд, и младшему пришлось подчиниться. Затем он подошел к продавцу в белом фартуке и белой шапочке, который жарил чапати в кипящем масле, налитом в большой цилиндрический котел, стоявший на мангале.
— Дайте мне, пожалуйста, на десять анн, — попросил он у продавца.
Тот завернул в широкий баньяновый лист четыре лепешки.