Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 5)

«Может быть, ее аристократическому воспитанию претит то, как я пытаюсь устроить свои денежные дела? — недоумевал сын, чувствуя, что начинает злиться. — Или она предпочла бы честного простофилю, беспомощного разиню, который бы, как мой брат, спускал остатки состояния, не заботясь ни о чести семьи, ни о своих детях?»

Хуже всего было то, что его брата Джая она действительно предпочитала ему, несмотря на то, что тот кого угодно мог вывести из себя своей беспутной жизнью, многочисленными браками, скандальными разводами и полным пренебрежением к деньгам. Слыша про его новые выходки, Деви сердилась, угрожала навсегда порвать с ним, заставляя сердце старшего сына сладко замирать в надежде, что на этот раз так оно и будет. Но каждый раз ее гнев проходил, как только Джай являлся к ней с повинной. Сначала из ее комнаты слышались громкие упреки, потом слезы, а через некоторое время Джави, как бы случайно проходя мимо, вдруг обнаруживал, что мать с братом весело смеются, обсуждая какое-то из немыслимых приключений, в которые Джай имел особую способность попадать.

Джави давно запретил бы брату переступать порог его дома, если бы только посмел это сделать. Но обидеть мать, которую все еще считал здесь хозяйкой, он не мог. Джави даже не заводил при ней разговоров о новых проделках Джая, опасаясь огорчить ее. Стиснув зубы, он принимал брата, давая ему в долг небольшие суммы — много тот никогда не просил, скупал землю, которую тот предлагал, — матери, считал Джави, будет приятно, если семейное достояние останется при них, а не уйдет к чужим людям.

Когда Нарендер вытеснил из сердца Деви ее младшего сына — не то чтобы совсем, но все-таки отодвинул его на задний план, — Джави был доволен, считая это единственной услугой, которую оказал ему мальчик. Все-таки это его сын, плоть от плоти! В отличие от Джая, у которого не было ни одного ребенка от всех его многочисленных жен, он сумел оставить после себя продолжателя — если не дел, то хотя бы рода. Неужели для матери не имеет значения, кто именно из двух ее сыновей подарил ей любимого внука?

Но Деви только рассмеялась бы, если бы услышала что-нибудь подобное. Ей не было дела до того, чей сын Нарендер. Он ее внук — этого вполне достаточно для того, чтобы обожать мальчика. Но он еще и нравился бабушке сам по себе, а не только потому, что был младшим членом ее семьи. Именно о таком внуке она мечтала, печально глядя на своих сыновей. В нем было соединено все, чего не хватало каждому из них. Нарендер отличался умом своего отца — без его холодной рационалистичности — и широтой кругозора своего дяди — без его поверхностности. Он был весел, в отличие от Джави, и никогда не терял головы, как Джай. Он любил поэзию и видел ее во всем вокруг себя — но не обольщался пустой красивостью и мог отличить подлинное от подделки. Наконец, Нарендер умел любить, но не распылялся на кого попало, тщательно выбирая объект привязанности, и внимательно анализировал свое чувство — конечно, до тех пор, пока оно не начинало развиваться самостоятельно, увлекая его за собой.

Бабушка воспитывала внука сама. Она выбирала ему сначала нянек, потом учителей, постоянно руководила его чтением, следила за успехами в рисовании и музыке. Пока здоровье позволяло ей это, Деви сопровождала мальчика в его путешествиях по стране, которые стала устраивать ему регулярно, когда он достиг двенадцати лет. Они вместе объехали не только Бенгалию, но и соседние штаты, побывали в горах и даже отважились на далекое путешествие на юг Индии, так мало похожий на все, к чему Нарендер привык в Калькутте.

Когда Джави решил отправить сына в колледж в Англию — это считалось очень престижным для людей его круга, — бабушка воспротивилась этому не на шутку.

— Мальчик успеет увидеть и оценить все прелести европейской жизни в свое время, — твердо сказала она. — Ему еще рано надолго расставаться с домом и семьей. Он должен вырасти здесь, среди нас, привыкших дарить ему любовь, а не среди тех, кто будет считать его чужаком и внушать ему, что непохожесть на них делает Нарендера человеком второго сорта, изгоем среди белокожих господ.

— Но, мама! — осмелился противоречить ей сын. — Нарендер не цветок, на который нельзя смотреть даже солнцу. Ему пора общаться со сверстниками, учиться строить свои отношения с ними, жить среди них…

— В этом ты прав, — согласилась Деви. — Но и здесь можно найти для мальчика достойную компанию. Вовсе не обязательно отбирать у него все, чтобы взамен предложить общество неизвестных нам детей.

Джави пришлось смириться с ее решением, хотя он и надеялся, что суровые условия закрытой школы сделают из Нарендера не только светского молодого человека, но и закаленного во всех отношениях мужчину.

Нарендер остался дома к своей радости — рядом с бабушкой, матерью, книгами, игрушками, пони, подаренным ему Деви ко дню рождения. В дом стали приглашать соседских детей и внуков старинных бабушкиных подруг. Нарендер ни с кем особенно не сошелся — они казались ему слишком глупыми для своего возраста, который он считал вполне солидным. Никто из них так много не читал, а если и читал, то в основном приключенческие книжки или комиксы, внушавшие Нарендеру отвращение своей примитивностью. Дети не всегда хотели принимать участие в придуманных им играх, требовавших фантазии, сообразительности и собранности. Они могли поссориться из-за игрушек или подраться из-за того, кто прибежал первым — а Нарендер никогда не понимал, почему им так важно быть первыми, и после таких стычек отдалялся от мальчиков, привыкая к мысли, что лучше уж ему быть одному или с бабушкой, чем с ровесниками.

Джави, иногда следивший из окна своего кабинета за играми детей, все более убеждался в том, что его сын не такой, как все, и что ему придется с этим смириться, раз уж нет другого, которого можно было бы воспитать по своему образу и подобию.

Нарендер рос и превратился в высокого красивого юношу — крепкого и даже довольно сильного, что очень удивило отца, считавшего, что у него растет увалень. Он легко сдал экзамены в университет Вишвабхарати — основанный Рабиндранатом Тагором в созданном им поселке Шантиникетон под Калькуттой. Джави рвал и метал, узнав о решении сына выбрать это учебное заведение.

— Почему нужно жить в общежитии наравне со всеми, питаться с неприкасаемыми, которыми кишит это место, якшаться с людьми, которые не посмели бы пройти мимо дома твоего деда, чтобы не осквернить его? — кричал он, сжимая кулаки, как будто хотел опять, как в детстве, задать сыну трепку. — Там нет ни экономического, ни юридического факультетов. Чему тебя научат в этом убежище сумасшедших и вольнодумцев? Сочинять стихи? Разгадывать письмена на старых памятниках? Или ты предпочтешь факультет искусств, чтобы тебя выучили танцевать или чеканить?

Но Деви не дала Джави навязать свою волю сыну.

— Шантиникетоном гордится весь мир, — горячо вступилась она за честь учебного заведения, избранного ее дорогим внуком. — Что плохого в том, что мальчик окунется в атмосферу почитания культуры и просветительства? Пусть изучает историю Индии, пусть знакомится с ее искусством, поет, рисует, учится ремеслам — он индиец, а не мальчик с Уолл-стрит, единственная мечта которого — выиграть на бирже лишнюю тысячу долларов. А зачем ему твоя юриспруденция? Чтобы защищать мошенников или, наоборот, расставлять бумажные силки для простаков?

— Для того, чтобы работать! И добывать свой хлеб трудом, как это делаю я! — кипятился Джави.

— А зачем ты это делаешь? — спросила Деви. — Разве ты зарабатываешь деньги ради них самих? Думаю, что это не так. Ты хочешь устроить жизнь своей семьи, не правда ли? Вот и дай Нарендеру, своему единственному сыну, возможность жить так, как он хочет, пользуясь тем, что ты для него заработал. Ведь никто не говорит, что мальчик станет избалованным бездельником, не желающим трудиться. Пусть он ищет свой путь в жизни, пробует, ошибается и снова пробует. В конце концов, ты можешь себе позволить помочь своему сыну спокойно выбрать свою дорогу.

И опять — в который раз! — Джави пришлось смириться с тем, что его желания не имели значения для Нарендера. Вот бабушка — другое дело. Если бы она сказала внуку, что не одобряет его выбора, он всерьез бы задумался о том, стоит ли учиться в Вишвабхарати. Но ее авторитет и строился на том, что она всегда пыталась понять Нарендера, и если не соглашалась с ним, то причинами этого были не тщеславие и самодурство, не стремление подчинить его своей воле, а всесторонний анализ предмета спора с точки зрения истинного смысла и значения для судьбы самого внука и окружающих.

Деви знала, что современный Шантиникетон — не совсем тот, который задумал когда-то великий Тагор, которому он отдал свою жизнь, надеясь, что это место станет культурным центром новой Индии, откуда на всю страну прольется свет истины. Но она считала, что увлечение Нарендера тагоровскими идеалами равенства, просветительства, отношение к знаниям как к благодати — это прекрасный этап в жизни юноши, свидетельство того, что в его груди бьется благородное сердце, что душа его жива, и она развивается, растет, обретая способность вместить в себя весь мир.