Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 4)

Эти слова напомнили хозяину о неудачливом конкуренте, и эта ассоциация не была приятной. От Сахаи не укрылась досада, мелькнувшая во взгляде Чанхури, и он в сотый раз поразился тому, как бурно реагирует он на вполне разумеющиеся для любого политика вещи.

«Мог бы, кажется, уже привыкнуть к устранению соперника, да и успеху радоваться не столь открыто, — усмехнулся он про себя. — Очевидно, сказывается прошлое идеалиста! Хотя именно из бывших идеалистов получаются самые отъявленные негодяи. Этот ведет себя, как мальчишка, но мне-то известно, насколько опасен этот милый ребенок!»

Врач уложил пациента на кровать и стал подключать к его телу датчики. Скоро мощный, прекрасно развитый торс и крепкие руки хозяина оказались сплошь опутаны тоненькими разноцветными проводочками.

— Папа, ты как баскетбольный мяч в сетке! — рассмеялась дочь.

— А у тебя одни глупости на уме, баскетболистка! — ласково ответил ей отец. — Лучше бы занималась побольше, а то одни юноши на уме. Кстати, господин Сахаи, обязательно приведите вашего Нарендера, а то она мне все уши про него прожужжала.

— Но, папа! — протестующе закричала девушка.

— Ладно, да ладно, — усмехнулся Чанхури. — Знаю я вас, только и мечтаете, чтобы выскочить замуж да бросить университет. И зачем только вам все это учение — одна слава, что невеста с университетским дипломом, а ведь все равно всю жизнь проведешь в детской да на вечеринках. Муж ведь не допустит, чтобы ты работала по специальности. Вы знаете, какая у нее специализация, дорогой Джави? Ратха — археолог, это сейчас модно.

— Ну что ж, археология — интереснейшая наука, — вежливо отозвался гость.

— И какая приятная! Вот представьте, как хороша была бы моя дочь с киркой в руках на дне какой-нибудь канавы, которая, как считают, вырыта ариями во время первого нашествия, да еще градусов в сорок пять жары! — рассмеялся Чанхури.

— Вот выйду замуж за человека, который поедет копать вместе со мной, тогда узнаете! — пообещала Ратха, раскрасневшаяся от обиды.

— За такого я тебя не отдам, не беспокойся! — продолжал веселиться отец, пока врач не приказал ему самым решительным тоном сохранять спокойствие и не шевелиться.

Однако тот сумел вылежать без движения только две минуты. Потом он заерзал и стал подавать глазами какие-то знаки своему гостю, который вознамерился было уйти.

— Приведите Нарендера! — прокричал Чанхури, поняв, что его мимика осталась непонятой. — Ратха только об этом и мечтает!

— Хорошо! — кивнул Сахаи, закрывая за собой дверь.

То, что он узнал, было для него приятной неожиданностью. Неужели эта красивая девушка и впрямь неравнодушна к его сыну. Повезло мальчишке! Правда, Нарендер хорош собой, весь в мать. Но он так замкнут, сосредоточен, поглощен своими книгами, что, кажется, не замечает ничего вокруг. Да и ведет себя с людьми скованно, несветски. И вот все-таки обратил на себя внимание дочки Чанхури!

Такое положение дел чрезвычайно устраивало Сахаи. Вот если бы их поженить, тут уж их союз с этим новоявленным президентом был бы упрочен навеки. А господин Чанхури далеко пойдет, очень далеко… Это президентство не последнее в его жизни — Сахаи чувствовал такие вещи кожей. Вместе с преуспевающим политиком высокого ранга можно очень многого добиться, тем более что начинать придется отнюдь не с нуля.

Джави Сахаи не смог бы считать себя бедным человеком. Он унаследовал после смерти отца солидный участок плодородной земли неподалеку от Калькутты, дом на одной из лучших улиц города и небольшую фабрику. С того дня, как адвокат передал ему папку с документами на владение этим имуществом, жизнь беспечного студента круто изменилась. Он оставил университет и полностью отдался управлению тем, что получил. Постепенно его земельные владения удвоились — в основном за счет доли его братца, который спускал ему по-родственному один кусок земли за другим, используя полученные деньги по своему разумению — на веселую, разгульную и полную развлечений жизнь, к которой всегда стремился.

Фабрика тоже давала доход, которого вполне хватало на содержание единственной роскоши, к которой стремился сам Джави — дома, старинного и любимого особняка, выстроенного в английском колониальном стиле. Это жилище досталось их семье в виде приданого его матери, которое она, не имевшая братьев, получила от своего отца. Их дом, хоть и сильно уступающий по размерам и отделке фасада более современным зданиям, был все-таки куда красивее любого из них для взгляда понимающего в этом толк человека. Все в этом доме говорило о том, что здесь прошли жизни многих славных поколений, сумевших оставить о себе добрую память. Хозяева не жалели ни денег, ни времени на то, чтобы создать особую теплую и уютную атмосферу, не избегая никаких ухищрений европейского комфорта, но тщательно сохраняя индийский уклад и традиции во всем действительно существенном.

Сев в любое кресло, Джави мог бы рассказать его историю — где и кем сделано, при каких обстоятельствах куплено, кто из знаменитых гостей имел случай отдохнуть в нем. Столь же подробная родословная была и у тяжелых драгоценных драпировок, посуды, украшенного сложным орнаментом пола из мраморных плит, многочисленных светильников самых разных форм, статуэток и безделушек, хранящих воспоминания о людях, в жилах которых текла та же кровь, что и у него.

Только когда доходы, ежемесячно получаемые от земли и фабрики, стали превышать расходы на содержание дома, Джави стал думать о том, чтобы жениться. Покорный сын, боготворивший свою мать, он тем не менее настоял на том, чтобы самому выбрать невесту. Впрочем, его желание почти не встретило сопротивления — мать была достаточно умна и образованна, чтобы позволить сыну самостоятельное решение, тем более что его выбор не был ей неприятен.

Сита принесла мужу немалое приданое, но главным было не это. При редкой, изысканной красоте она обладала еще и нежным сердцем, способным любить и жертвовать всем ради своего чувства. Ее огромные глаза смотрели на жениха, как на посланца богов, способного преобразить ее жизнь, сделать немыслимо счастливым каждый день. Сита едва успела закончить школу, как ее выдали за Джави. Он был на десять лет старше, и это, как и его опыт, талант бизнесмена, образование, хоть и незаконченное, навсегда заставило ее относиться к мужу как к существу высшему, чье мнение не может быть неверным, чьи решения не должны оспариваться и кому навечно отдано право определять каждый ее шаг.

Деви, его мать, с любопытством наблюдала, как будут развиваться отношения сына и невестки. Но поняв, что с годами ничего не меняется и Сита по-прежнему смотрит на мужа как на оракула, была очень удивлена. Неужели к ней в дом попало живое воплощение легенды об индийской женщине? Да, покорность воле мужа, смирение, отсутствие гордыни свойственны индийским женщинам, это воспитывается в них национальной традицией, но чтобы после десяти лет супружества боготворить супруга и подчиняться каждому решению, никогда не спорить, не иметь своего мнения ни по одному вопросу — не слишком ли это много? Сита не шла наперекор мужу даже тогда, когда дело касалось воспитания единственного сына — Нарендера. Отец частенько бывал к нему неоправданно строг — возможно, из-за того, что мальчик слишком напоминал мать, не унаследовав ничего от внешности отца и, как казалось Сахаи-старшему, ни одной черты характера. Слишком мягкий, спокойный, терпеливый и совершенно неагрессивный — такой сын не очень нравился Джави. Он предпочел бы крепкого, жизнерадостного мальчишку, любящего размахивать кулаками и с их помощью добиваться своего. Однако при всей своей мягкости сын упорно противился стремлению отца сделать из него «достойного наследника». Со временем его нежелание следовать правилам, предписанным ему отцом, дошло до такой степени, что Нарендер будто нарочно не успевал по предметам, которые отец считал главными — математике, химии, экономике, отказывался заниматься спортом, демонстрируя полное отсутствие тщеславия и равнодушие к победам.

Джави частенько срывался и кричал на сына, а иной раз и поднимал на него тяжелую руку, но Сита никогда не позволила себе остановить его и только молча глотала слезы, видя, как ее единственное дитя все больше отдаляется от отца и замыкается в себе.

Сначала Джави надеялся, что у него еще будут дети — и, возможно, более похожие на него, чем этот странный мальчик. Но, будто в наказание за такое отношение к первенцу, боги не дали ему возможности стать главой большой семьи. Детей больше не было, несмотря на долгое лечение и множество жертв, принесенных Шатшхи — богине детей, с амулетом которой — камешком на кожаном шнуре — Сита не расставалась даже в ванной.

Она знала, что Джави по-своему любит сына, но эта любовь и тому и другому приносила слишком мало радости. Сита страдала и за мальчика, который видел в отце чуть ли не своего врага, и за мужа, чувствовавшего себя в чем-то обделенным. Она металась между ними и наконец выбрала старшего — просто потому, что у Нарендера и без нее был близкий человек — Деви, его бабушка, а у Джави не осталось бы никого, отвернись от него жена.

То, что Деви без памяти любила своего единственного внука, знали все. Как не было ни для кого секретом ее прохладное отношение к сыну, несмотря на всю его привязанность и заботу. Когда Джави стал настолько взрослым, что уже определился его характер и внутренний мир, ему стало казаться, что в отношении к нему матери, прежде проявлявшей самую искреннюю любовь и нежность, что-то изменилось. Она вдруг как будто стала судить о нем по его поступкам, а не сообразуясь единственно голосом крови, как это было раньше. Временами он ловил на себе ее испытующий взгляд. Порой она смотрела удивленно, но недовольства не проявляла никогда.