Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 19)
Нарендер скептически улыбнулся, и вдруг улыбка замерзла на губах — в лицо ему дохнул такой холод, что он невольно поежился. Что же ждет его впереди?
А тем временем дядя Ганга придирчиво рассматривал конверт письма, поступившего сегодня на почту. Украшенный многочисленными марками и штемпелями, конверт был адресован Тхакуру.
Дядя еще раз вгляделся в строки, написанные витиеватым почерком записного бумагомарателя — тщательно выписанные буквы были еще украшены какими-то особенными завитушками. Неизвестный автор послания достиг апогея писарского искусства в росчерке своей собственной фамилии, снабдив ее такими чернильными красотами, что ее невозможно было разобрать.
Тяжело вздохнув, старик уложил письмо в свою потертую почтальонскую сумку.
Конечно, можно было отнести письмо просто в кармане, но тогда никто бы не видел, что он находится при исполнении служебных обязанностей, а старик был не лишен некоторого тщеславия.
Прошествовав через всю деревню, он поднялся по ступенькам и постучал в дверь дома.
Если бы старик знал, что это стучится сама смерть!
Тхакур открыл дверь, и дядя вручил ему конверт с далеким бомбейским адресом.
— «Здравствуй, многоуважаемый Тхакур. Пишет тебе давний твой близкий друг Виру. Как ты помнишь, наши семьи дружили еще до нашего рождения. Твой отец обещал моему отцу отдать мне в жены Гангу. И вот время пришло.
Я долго трудился и сколотил кое-какой капитал. Теперь я могу обеспечить супругу, ввести ее в собственный дом, пусть не слишком богатый, но зато свой собственный. И мне нужна в нем трудолюбивая, не избалованная городской жизнью жена. Терпеливая труженица.
Надеюсь, что завет отца свят для тебя, Тхакур, и ты выполнишь его волю. Думаю, что Ганга готова для супружества, и я вскоре приеду за ней.
До скорой встречи, зять».
Тхакур прочитал письмо вслух и отложил в сторону.
— Да, — задумчиво протянул дядя, — он уже тебя зятем называет, хотя Ганга его уже не помнит. Сколько лет прошло…
— Сколько бы ни прошло, — сказал племянник, — а я должен выполнить волю отца, выдать сестру замуж за Виру. Как ты знаешь, дядя, ради этого я оставил службу в армии, хотя дослужился до сержанта.
— А захочет ли Ганга выходить замуж за человека, которого она не любит.
Тхакур поднялся со стула, заходил по комнате, скрипя армейскими ботинками на толстой подошве. Он подошел к часам, завел их, проделал еще какие-то мелкие хозяйственные дела, и все это лишь для того, чтобы не отвечать дяде. Да тот и не очень-то ждал ответа, все и так было ясно.
— Она еще не знает, что такое любовь. Виру — уважаемый и богатый человек. Он сделает ее счастливой.
— А я тебе вот что скажу, Тхакур. Деньги — это еще не все в жизни. Пусть Ганга сама решает свою судьбу.
А в это время путешественники достигли цели своего восхождения. Они стояли на зеленом склоне, перед ними вздымались островерхие горы, покрытые вечными снегами, а впереди тихо журчал широкий ручей.
Чистейшая вода текла в нем. Кристально чистая и холодная, как лед. Это было не удивительно — по одну сторону ручья зеленел ковер яркой, сочной травы с причудливо вытканным узором цветов, по другую сторону лежал снег.
— Ну вот мы и пришли! — воскликнула Ганга. — Остались только последние шаги. Ты должен их сделать вслед за мной.
Девушка сняла обувь и ступила босыми ногами прямо в ледяную воду.
Нарендер с ужасом смотрел, как нежные девичьи ноги переступают с камня на камень, обламывая кое-где хрупкие тонкие льдинки.
— Что же ты там застыл? — весело крикнула девушка с другого берега. — Иди же сюда!
— А вода очень холодная? — на всякий случай спросил несчастный. Да и что еще мог сказать он, видевший лед только в холодильнике. А уж столько снега — разве что в кино. Его знобило уже от одной мысли, что придется пройти по этой воде.
— Иди, не бойся! Сначала будет холодно, но чем больше ты идешь, тем теплее тебе становится.
— Да? — недоверчиво переспросил юноша. — Сейчас проверим!
Поеживаясь, он снял свои мокасины, зажмурился и обречено шагнул вперед.
Словно тысячи иголок сразу вонзились в ступни бедняги. Ноги мгновенно онемели и потеряли всякую чувствительность. Шагая, как журавль, он жалобно приговаривал:
— О, мои ноги! О, мои бедные ноги!
Ганга звонко расхохоталась, глядя на «страдания» Нарендера.
Юноша все же перебежал ручей, но на последнем метре поскользнулся, и если бы не Ганга, он рухнул бы в воду. Девушка подхватила его, и это выглядело, как объятие.
Чтобы не выдавать своего смущения, Нарендер отвернулся, рухнул на огромный камень и принялся растирать ступни, жалобно постанывая:
— О мои ноги! Я их совсем не чувствую!
— Это скоро пройдет.
— Ты уверена? Ой!
— Что еще случилось?
— Нос! Я его тоже не чувствую! Такое впечатление, что его нет!
Юноша схватился за эту выдающуюся часть лица и с радостью убедился, что нос на месте.
Девушка тоже осторожно дотронулась до его носа кончиком пальца:
— Ничего с ним не случилось. Неужели не чувствуешь?
— Нет, — солгал Нарендер. — Наверное, он замерз.
— А вот если закроешь глаза, сразу почувствуешь, — ласково сказала девушка.
Нарендер прищурился в предвкушении чего-то необыкновенно приятного. И действительно, он почувствовал прикосновение теплых мягких губ.
Поцелуй пришелся в нос, но даже ради этого юноша был готов вскарабкаться на любую гору. В душе его заиграла музыка, Нарендера бросило в жар, и он вынужден был даже расстегнуться.
Ганга присела перед ним на корточки и принялась растирать его босые ноги, согревая их своим дыханием.
Юноша чувствовал себя на вершине блаженства.
— Что ты делаешь? — вымолвил он слабеющим голосом.
— Воды священного Ганга омывают ноги всех, кто войдет в него, — отвечала девушка, — а Ганга прикасается только к твоим ногам…
Она смутилась немного, встала и отошла к ручью.
— Скажи мне, — произнес Нарендер, глядя на воду, — отчего возле этой Ганги холодно, а возле тебя тепло?
Не отвечая, Ганга присела на берегу и набрала в сосуд воды. Она не могла говорить от переполнявших ее чувств и поэтому запела. Высоко подняв блестящий на солнце серебряный кувшинчик, с которого ветер срывал ледяные сверкающие капли, Ганга закружилась в танце. И весь мир завертелся вокруг нее, захваченный вихрем разноцветной юбки.
Юноша не сводил глаз с потрясающего зрелища, а звонкий мелодичный голос заворожил его:
Юноша никогда не видел такого прекрасного танца. Как жаль, что он является единственным зрителем… Нет! Ведь все это лишь для него одного! Но как хочется остановить это мгновение, запечатлеть навечно!
И тут юноша вспомнил про «Полароид». Он схватился за него и принялся лихорадочно нажимать кнопку. Как только очередная фотография выползала из аппарата, он прятал ее в карман, не дожидаясь, когда появится изображение, и снова фотографировал Гангу.
Вскоре и он был захвачен танцем. Отложив «Полароид», Нарендер вскочил на огромный камень и запел: