Владимир Яценко – Бог одержимых (страница 2)
— А-а, турист! — насмешливо ухмыльнулся один.
— Даже не пригубил, — поддержал его другой. — Химию нашу…
— Бегом к машине, — хмуро бросил Грыць.
В это мгновение показалось солнце. Света хватило всем. Мгновенно обласкав и умыв теплом безликую местность, превратив унылый осенний пейзаж в цветную открытку с райских островов, солнце, будто прощаясь, послало этот воздушный поцелуй всем и каждому.
Нет. Не всем.
— Шевелись, турист, — голос Грыця был полон яду. — Или без машины остаться хочешь?
— Без машины? — спокойно переспросил Григорий. Он все еще щурился на заходящее солнце. Смотрел, изо всех сил впитывая его тепло, и не мог насмотреться. Будто в последний раз видел. — Нет, конечно. Без машины я остаться не хочу…
И все… погасло. Ушло солнце. И сразу померк, обесцветился мир. Стал серым и плоским, как древняя фотография времен второй отечественной войны.
Вдруг кто-то охнул.
— Смотри, парень, — с чувством сказал Грыць. — Смотри и не говори, что тебя не предупреждали.
Григорий с сожалением отвлекся от далекого горизонта, за которым только что спряталось дневное светило, и мгновенно забыл о нем. Его микроавтобус, покачиваясь, оседал, проваливался в землю. Сперва в грунт ушла резина, потом под землей оказались диски…
— Это еще что такое? — вырвалось у Григория.
Колеса ушли в землю. По периметру тонущего в грунте автобуса на земле возникла складка в полметра высотой. И эти гигантские губы засасывали машину все глубже, вот уже окна нелепо выглядывают из травы. Странно было смотреть на технику под этим ракурсом: с высоты роста теперь просматривалась крыша…
— Эй!!! — закричал Григорий и рванулся вперед.
Его не пустили. Чьи-то руки цепко ухватили за шею, кто-то обхватил корпус, еще двое стиснули с боков, сковывая движения, не давая возможности пошевелиться. Он опустился на колени, и тот, что повис на шее, придавил того, кто держал талию. Хватка на талии едва ослабела, но и этого оказалось достаточно, чтобы Григорий мощным рывком перебросил одного из противников через голову. Потом прямо с колен перекатился на спину: нападающий, что повис на нем, коротко вякнул и отпустил руки. Теперь остальные…
Остальных не было. Все расступились в стороны. Стоят. Смотрят хмуро. Два человека потирают ушибленные места. Григорий развернулся: там, где только что стоял его пассажирский "Рекс", теперь лишь чернел свежевспаханный грунт.
Григорий сделал шаг, потом второй.
Никто не вмешивался. Все стояли молча.
Он подошел к самому пятну, присел и положил руку на черную землю. Земля была теплой и тонко, на самой границе восприятия, вибрировала. Грунт мелко измельчен. Самый крупный комок казался не больше ногтя на мизинце.
Григорий присел и стал ладонями отбрасывать податливую почву в сторону. Никто не стал ему помогать, никто даже не подошел. Так и стояли невзрачной толпой на бетонированной площадке перед дверью корчмы, хмуро глядя то ли на него, то ли на его работу.
— Это что же у вас такое? — закричал Григорий. — Зыбучие пески?
Никто ему не ответил. Только зашевелились, будто просыпаясь, их тени, да кто-то устало сказал:
— Все, мужики. Концерт окончен. Айда в корчму. Эй, землекоп, как надоест в экскаватор играть, в сенях руки вымой и заходи. Говорить будем…
"Не хотел же ехать! Ох, как не хотел!
Как чувствовал. И Виленка плакала. Будто знала. Никогда не ревела перед его рейсами, а в этот раз повисла на шее: "папа-папочка!" Отпускать не хотела. И Катерина…"
— Значит так, парень, — дружелюбно обратился к Григорию Грыць. — Звать меня будешь "Капитаном". Разговор у нас долгий, так что имена — не последнее дело…
Они вернулись в корчму. Народ уже расселся по своим местам. Проповедник, монах Пост, куда-то исчез, растворился среди столиков с жующей компанией, а может, и вовсе ушел: не показалась публика достойной его времени…
— А "Грыць", что же? — немного задыхаясь, спросил Григорий. — Разонравился?
Схватка у дверей корчмы обессилила его. Да и рытье грунта голыми руками здоровья не прибавило. Верх живота горел, от боли в боку темнело в глазах…
— "Грыць" — это для местных, — спокойно уточнил Капитан. — К тебе это, стало быть, не относится. Кстати, а как тебя зовут? Документы, хоть какие-то, остались?
— Документов нет, — хладнокровно ответил Григорий. — А зовут меня Григорием.
— Григорий? — переспросил Капитан. — Тезка, значит?
Он поднял руку, подзывая официантку. Та подлетела, будто только и ждала его команды.
— Давай-ка, Настена, все-таки этого парня покормим. Что-то мне подсказывает, что он сейчас от голода в обморок хлопнется. Поджарь-ка нам яблок, налей квасу и, помню, ржаные лепешки я Петровичу на неделе привозил…
— Пять минут, дядя Гриша, — пообещала Настя. — Квас и лепешки сразу принесу, а яблочки чуточку обождете…
— Нет, — выдавил из себя Григорий. Он уже едва сдерживался, чтоб не скорчится от боли. — Не смогу я этого есть.
— А что такое? — заинтересовался Капитан. — Ого! Да что это с тобой?
— Язва у меня. Двенадцатиперстной. Если вовремя не поем — на стенку лезу. Мне еще таблетки нужны. Мои теперь в автобусе, под землей…
— Язва? — с улыбкой здорового человека переспросил Капитан. — То-то я гляжу, ты какой-то зеленый… Да после нашей диеты, парень, ты о своей язве ни разу не вспомнишь, а медицинские припасы скормишь урне для мусора. Так, Настена, вместо кваса клюквенный морс и колечко сарды для нашего гостя. Только без соуса, как по первому разу…
— Конечно, — кивнула Настя. Она посмотрела на Григория, и тот готов был поклясться, что разглядел в ее глазах сочувствие. — Бегу…
— Давай, давай, красавица, — снисходительно кивнул Капитан. И уже к Григорию, — Только "Григорий", как-то длинно будет. Как насчет Грига? Грыць у нас есть, Гришка тоже. А вот Грига еще не было…
— Если я — "Григ", то ты — "Кэп", — прошептал Григорий, боль под диафрагмой становилась непереносимой. — А зачем яблоки жарить? Может, лучше, картошку сварить?
— Кэп так Кэп, — заулыбался Капитан. — А ты, парень, не промах. Чует мое сердце, что разговор у нас получится. А картошку, Григ, кушать мы не можем. Поскольку из почвы нашей она сама выбирается, да так и норовит зубами в ногу кому-нибудь вцепиться. Зубы у нее небольшие, но острые, — он покачал головой. — И с десяток рядов будет. Не дай Бог встретится… Так что жарим старый добрый топинамбур, а по нашему — земляное яблоко…
Подлетела Настя с тяжелым, отблескивающим влажными подтеками кувшином. Две чашки, корзинка с лепешками, маленькое блюдце с оранжевым колечком.
"Похоже на ананас", — подумал Григорий.
— Уже на сковороде, — радостно сообщила Настя, по-видимому, услышав последние слова Капитана. — Пять минут…
И ускакала.
— Ешь, — велел Капитан. — Колечко сарды, лепешка и пару глотков морса. Давай. Как рукой снимет. Это я тебе как медик говорю.
"Терять-то мне нечего, — подумал Григорий. — Хуже быть не может". Он послушно принялся за еду, не забывая следить за ходом мысли Капитана.
— Машину ты потерял, денег нет, документов тоже… — меланхолично перечислял тот, наливая морс в свою чашку. — Знаешь, парень, а ведь у тебя только три варианта…
— Что это было? — спросил Григорий.
— Ты о чем?
— Машина, сквозь землю…
— А-а, — Капитан небрежно махнул рукой. — Рой медведок прошел. Они чувствуют давление на траву. Когда животное погибает, оно лежит себе, понимаешь, смердит и давит траву. Вот медведки и приспособились. У нас ведь как — все едят каждого, а каждые — объединяются, чтоб их не так часто ели…
Сарда по вкусу напоминала ливерную колбасу не первой свежести, зато лепешка и морс понравились. Вкусно. Он доел лепешку и сразу потянулся за следующей, но остановился: "Подождем, что кишки скажут", — предостерег он себя.
— А дом почему не проваливается?
— Вот чудак! — изумился Капитан. — Разве дома на траве стоят?
— В самом деле… — кивнул Григорий. — Давайте ваши варианты.
— Молодец, — похвалил Капитан. — Итак. Во-первых, тебя можно просто отправить в Киев. Недельку-другую у нас покантуешься, пока, значит, оказия какая-нибудь не подвернется. Сам понимаешь, автобусы у нас по расписанию не ходят…
— И что дальше будет?
— Зависит от того, что споешь, — пожал плечами Капитан. — Для начала мне скажи, кто такой и как в карантине оказался…
— А вы кто такой? — чуть осоловело спросил Григорий.
Сарда с лепешкой как-то сытно улеглись в желудке. Внутри все потеплело и расслабилось. Боль ушла. Теперь хотелось спать.
— Ух ты! — сказал Капитан. — Молодой, наглый и счастливый…
— Было бы счастье, видели бы вы меня, — буркнул Григорий.