Владимир Воробьёв – Десять сказочников под одной крышей (страница 13)
— Давай считаться.
— Давай, — отвечает акула.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
А сама подплывает всё ближе и ближе:
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Хвать — и проглотила его.
Сидит Вагак в тёмном акульем брюхе, ворочается:
— Выпусти меня, я в лапту хочу играть.
Акула брюхо поглаживает, улыбается:
— Глупый ты, Вагак. Как же я тебя выпущу, если я тебя съела?
— Тогда я обижусь.
— Пожалуйста, хоть лопни от обиды.
Надулся Вагак. Так надулся, что у акулы бока распёрло. Она не нарадуется: «Теперь никто не назовёт меня голодной. Вон я какая толстая!»
— Хватит! — кричит она Вагаку.
— А выпусти!
— Вот ещё чего придумал!
Совсем обиделся Вагак. Поднатужился он изо всех сил и так надулся, что акула взвизгнула и завертелась:
— Перестань! Мне бо…
И лопнула. Как большой мяч.
Вылез из неё Вагак и покатился к своему домику.
Увидел его морской петух и радостно закукарекал:
— Аку-ку-лу уко-ко-шил!
Подскакал к Вагаку морской конёк и просит:
— Ну пожалуйста, ну прокатись на мне верхом!
И другие рыбы окружили Вагака, поздравляют.
С тех пор в тёплом море никто не дразнит Вагака, рыбы с удовольствием принимают его играть в лапту или в футбол.
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀
Внучка моя Ленушка рассердилась и сказала:
— Поймать бы её и закрыть в подполье. Пускай в темноте сидит.
— Поймаю, — решил я.
Надел рукавицы, полез на крышу и стал караулить.
Хлестал дождь, студёный, с градом. Как горох, барабанил по крыше и по моей спине.
Вдруг сверкнула молния. Я схватил её за хвост и скрутил в кольцо. Заизвивалась она, зашипела, застреляла в лицо синими красками.
Принёс я её домой и бросил в подполье.
Сели мы с Ленушкой чай пить. Жевали баранки с мёдом, слушали, как шуршит под полом молния, и радовались. Ни у кого на свете нет собственной молнии. А у нас есть! Захотим — будем на ней лепёшки печь, захотим — верёвку сплетём.
Почувствовал я — что-то горячее ткнулось мне в ногу.
— Смотри! — испугалась Ленушка, и чай у неё выплеснулся на платье.
Из-под сапога у меня торчал хвостик молнии. Прожгла она дыру в полу и выползает, как змея.
— Кыш, такая-сякая, немазаная-сухая!
Топнул по ней каблуком! Спряталась. И в другом месте высунулась. Внучка забила её молотком обратно. Словно гвоздь. А она уже за моей спиной шуршит, прожигая дырку…
И началось! Заскакали мы с Ленушкой по комнате. Еле успеваем назад молнию загонять. Пол на решето стал похож, весь в дырках. Стулья в доме опрокинуты, шкаф на боку, и кровать кверху ножками!
Ленушка запыхалась, бегать больше не может.
— Мышеловку надо поставить, — зашептала мне она. — Как сунется в неё молния — тут её и прихлопнет.
— А может быть, лучше водой её окатить, чтоб остыла?
Только выползла молния в новую дырку — я из ведра на неё плеснул. Зашипела она, как раскалённый прут, изогнулась и вдруг стрельнула в печку. Ленушка едва успела наступить ей на хвост. А другим концом она уже из трубы вылезла и мотается над крышей.
Сосед наш монтёр Серёга увидел в окно огненный хвост над нашей трубой и подумал, что пожар. И побежал звать пожарников.
Еле-еле вытянул я молнию из печки и намотал её на кочергу. И задумались мы: что делать с ней дальше?
— Может быть, выпустим? — сказала Ленушка.
— Нельзя, все трубы перебьёт.
— И дома держать нельзя, потому что жить с ней сплошное мученье.
— Несчастные мы люди.
— Самые разнесчастные на свете.
Ленушка заплакала. И у меня защипало в носу. И пошли мы, вздыхая, на улицу.
Гроза уже кончилась. В бурых лужах плавали щепки и листья. Из-за леса краешком выглядывало оранжевое солнце.
Я утирал бородой слезинки и нёс кочергу, обмотанную молнией. Та ворочалась, шипела и стреляла синими искрами, как большой бенгальский огонь.
Мы спустились к реке и сели на перевёрнутую лодку. Река была оранжевой от солнца. Над ней висели провода, а по обоим берегам стояли смолистые столбы.