Владимир Волкофф – Монтаж сознания (страница 14)

– Александр Дмитриевич, – вновь заговорил Питман, но другим тоном (он иногда пользовался, обращаясь к юноше, вежливо-почтительным именем-отчеством), – вам известна самая древняя профессия в мире?

– Да, но если вы хотите вместо поминок пойти в дом терпимости, то – идите к черту!

Целомудренность термина была в полном соответствии с постоянным напряженно-нервным поведением молодого Александра.

– Вы ошиблись ремеслом. Чтобы пойти туда, куда вы сказали, нужно сперва получить адрес. Это – старая шутка офицеров разведки. Мы любим считать, что именно наша профессия самая древняя.

Александр смотрел прямо перед собой.

– Понимаю. Вы сегодня решили меня по-настоящему завербовать. А как вы можете знать, гожусь ли я для разведывательной работы, или, хотя бы, интересует ли она меня? Мне не хочется вас обижать, Яков Моисеевич, но для меня эта работа пованивает полицейщиной. Пошлите меня лучше куда-нибудь голову сложить: это мне будет более к лицу. Если не ошибаюсь, Лысенко доказал существование наследственности характеров, а в моей семье уже двадцать поколений мы занимаемся в основном этим: головы кладем на поле брани. Я думаю, большевик не может меня в этом упрекнуть. Я думаю даже, это и есть наша единственная точка соприкосновения, благодаря которой мы сможем договориться и облапошить буржуев.

– Разбить себе морду может любой дурак. Более приятно, мне кажется, разбивать морды другим, – ответил Питман, извиняясь доброй улыбкой за грубость своих слов. – Мы не живем более во времена князя Серебряного или богатырей наших: тогда для победы нужно было иметь лишь простую душу и большую булаву. К сожалению для вашего честолюбия, будущее не принадлежит столь примитивному военному искусству. У американцев – атомная бомба, и у нас она скоро будет. Результат: не будет более разбитых морд. Конечно, будут всегда в мире там и сям происходить сражения, будут, увы, убитые, будет геройство и, естественно, ужасы войны. Но все будет – без настоящих последствий: будет размен пешек на передовой, будет проба на испытание сил, не более. Настоящая современная война, Александр Дмитриевич, будет нести мало смертей и ужасов, и никаких материальных разрушений. Она будет чисто экономической и позволит победителю захватывать территории и покорять народы так, как это не удавалось никаким королям и царям. Мы с вами присутствуем при рождении нового оружия, не смертельного и потому более действенного. Если вы хотите вести рентабельную войну, вы должны отказаться от мечты о получении благородных ран и шишек и стать офицером нового рода войск, того самого. (Питман был искренне растроган и рассчитывал, что искренность сделает заразительной его растроганность.) Вы, разумеется, свободны не следовать за мной по указанному мною пути, но вы увидите лет через двадцать или тридцать, что сегодня я был прав: армии будут более многочисленными и лучше вооруженными, чем когда-либо, но они не будут больше воевать. Они станут огромными мечами, покоящимися в ножнах.

– Короче, я правильно понял: вы хотите, чтобы я занялся разведывательной работой.

– Александр Дмитриевич, я вам немедля открою нечто. (Пауза.) То, что вы обозначаете приблизительным термином «разведка», имеет на деле два аспекта…

– Я знаю: разведка и контрразведка.

Питман снисходительно улыбнулся:

– Разведка и контрразведка – лишь два момента того же аспекта, немаловажного, но все же несколько примитивного. Пытаться выяснить, что делает противник, и помешать ему узнать, что делаешь ты, все это серовато. Куда более интересно подсказать противнику намерение, которое он затем попытается реализовать. Представьте себе Кутузова, командующего посредством Наполеона Великой армией. Или, раз вы сын моряка, Рождественского во главе одновременно русского и японского флотов при Цусиме. Что, слюнки текут?

Молодой Александр поднял глаза: они были у него коричневыми и как бы подернутыми поволокой. Он презрительно произнес:

– Это может быть забавным.

– Это то, что мы называем активным аспектом тайных операций. Им и дается общее название «разведка».

– И вы думаете, что действительно можно…

– Наш товарищ Мао Цзэдун утверждает, что необходимо «влить в форму» сознание масс противника, а так как форма отлита нами, то противник, естественно, оказывается в наших руках. (Питман притворно поколебался.) Я не вижу в конце концов ничего предосудительного в том, чтобы вы знали, что мы различаем пять методов, позволяющих заставить противника действовать так, как мы этого хотим.

Первый мы называем белой пропагандой – нужно всего-навсего повторять «я лучше вас» миллионы раз. Второй называется черной пропагандой – нужно сочинить, якобы исходящую от противника информацию, которая будет заведомо неприятна третьей стороне; для нее и проводится вся эта комедия. Третий – это «интоксикация»: тут тоже нужен обман, но более утонченный, чем простое вранье. Например, я не буду вам подсовывать ложную информацию, но устрою так, чтобы вы у меня эту ложную информацию похитили. Четвертый – дезинформация. Этим термином мы также пользуемся для общего определения всех методов. В узком же смысле этого слова, дезинформация есть для интоксикации то, чем является стратегия для тактики.

Питман внезапно умолк. Он смотрел на Сену, на ее зеркало, теряющее свою оловянную амальгаму. Речной трамвай, набитый разношерстно одетыми туристами, проплывал мимо баржи, на которой висели гирлянды рубашек и кальсон.

– А пятый?

Рыбка начинала клевать.

– Пятый метод, Александр Дмитриевич, государственная тайна. Мы – единственная великая держава, разработавшая некоторые методы… Если я вам их раскрою, будет, как если бы я вам раскрыл пять лет назад секрет атомной бомбы.

Молодой Александр вновь стал надменно холодным:

– В таком случае ничего не говорите.

Питман скорректировал наводку:

– Только одно могу сказать: этот пятый метод носит название «влияние», и четыре других по сравнению с ним просто детские игрушки. По этому поводу скажу нечто, что может вас шокировать. Вы помните изречение Карла Маркса: «Минуло время революций, совершенных…

– …сознательным меньшинством, стоящим во главе несознательных масс». Я знаю вашу таблицу умножения.

– Так вот, это уже не верно.

– Неужели пророк ошибся?

– Он в свое время был прав, но это время кануло в Лету. Наука социологии достигла крупных успехов, и мы теперь знаем, что толчком к революции могут быть не только объективные социально-экономические условия, но также действия общественных сил, которые искусственно заставили поверить в наличие этих условий, несмотря на реальность.

– Что же вы хотите сказать: раз имеются инкубаторы, то уже не нужны наседки?

– Я хочу сказать, что у нас теперь имеются инкубаторы, в которых не только яйца высиживают. В них – несут, несут эти яйца. Революция соответствовала, согласно Марксу, определенному историческому моменту, предопределенному предварительной эволюцией: она должна была непременно сразу заменить старый строй новым, программа которого была заранее известна. И революция представляла собой в истории непременно эпизод насилия, историческую конвульсию. Все это более не соответствует действительности XX века.

Питман никогда особенно не верил в марксистское обращение Александра. Молодой Псарь явно вошел бы с большим энтузиазмом в систему, в которой был бы подвергнут пересмотру пророк из Трира.

– В настоящее время «исторический момент» вызываем мы, звоня колокольчиком Павлова. Этого Маркс не мог предвидеть. Мы открыли, что никакой новый строй не должен быть предложен взамен любому старому – иначе новый сразу же превратится в мишень. Ничего, честно говоря, нам так не мешает, как иностранные коммунистические партии, «корпорации», как мы их называем, которые бубнят без остановки, что Советский Союз – рай земной. А он не рай, это легко доказать, и наши враги не упускают случая. Мы верим, что он станет раем, но это – акт веры, и мы не можем требовать от большинства, чтобы оно, основываясь на этой вере, пожертвовало привычной ему государственной системой. Что нужно, это свергнуть старый строй, не предлагая ничего ясного взамен. И только когда старый строй полностью рассыпется, можно будет устанавливать новый. И наконец, нет ничего более старомодного, чем схема, согласно которой пропаганда предшествует восстанию. На самом деле, террор необходим только для подготовки взрыва, который сам не нуждается в насилии. В настоящее время мы пользуемся терроризмом только для внедрения того, что мы называем влиянием, имея технические средства, о которых Карл Маркс и мечтать не мог: средства массовой информации.

В средние века убийство определенной личности, например, принца, могло изменить историю страны; затем авансцену заняли народы, и такого рода акции стали ни к чему. Сегодня мы идем крупными шагами к периоду, в котором индивидуум вновь станет детерминирующим фактором не в силу своих личных качеств, а просто в силу максимального использования фактора информации. Не знаю, отдаете ли вы себе отчет: облик человека, уже распространяемый фотографией, прессой и кино, будет в течение будущей четверти века к тому же еще распространяться телевидением. Я думаю, что не ошибусь, утверждая, что через двадцать пять лет захват одного лишь заложника или убийство какой-нибудь мелкой сошки наделают больше шума, чем колониальная война XIX века. И я хотел бы, Александр Дмитриевич, чтобы вы не опоздали на этот вот исторический поезд.