Владимир Власов – Сказание о дымке (страница 6)

Ещё был философским, или даже в транс вводящим.

Так в Гао-тане (9) небожительницу очернили,

А в песне двух семёрок Тайцзцун-царь (10) бывал осмеян,

Поэты много злых произведений сочинили,

Где недостойный им сюжет их бытом было навеян».

Хозяйка слушала, молчала, слёзы проливала,

Спросил гость, отчего она, так сокрушаясь, плачет.

Она, смахнув своим платочком слёзы, отвечала:

– «Я думала, что все поэты действуют иначе,

Я много лет святому Тхань Тону (11) всё поклонялась,

Потом святого Хиен Туна с уваженьем чтила,

Была верна царю, чиста связь наша оставалась,

Как меж родителем и чадом, я его учила.

Когда являлась во дворец, была средь его свиты,

Не опасалась никогда я клеветы, наветов,

Не думала, что грязью буду я лжецов облита

В стихах их обо мне таких, как в них звучит ложь эта:

«Захочет царь тоску развеять, то он приглашает

К себе Ти Лан и делает всё, что угодно, с нею,

Он от неё не только прочитать стихи желает,

Но страстную проводит ночь с ней, силы не жалея».

Или ещё: «Ти Лан однажды дар свой потеряла,

Когда хватила лишку на пиру с царя гостями,

В кровати царской очутилась и всю ночь проспала,

Не одарив государя ни страстью, ни стихами».

Неужто мудрецы, живущие всегда в почёте,

Других услад, как обратить ложь в правду, не имеют,

Из ничего, чтоб сделать что-то, – преданы заботе,

Чтоб посмеяться или оболгать святое, смеют»?!

Сказал гость: «Не с одной лишь с вами это всё случалось,

Не сосчитать, сколь добродетельных особ гневила

Язвительная кисть, и даже Чан-э (12) обижалась

В чертогах, лунных, её тоже кисть та оскорбила:

«Чан-э волшебный эликсир отведала когда-то,

И вознеслась на небо, как произошло – не знает,

Теперь там места не находит, ищет всё возврата,

И мается в Лунном Дворце от скуки, и зевает».

Лун Юй (13), высокородную, уважили стихами:

«Вот дело, дивное! Когда Лун Юй с мужем почила

В чертогах, то имела плоть с руками и ногами,

Проснувшись там же с мужем, образ духа получила».

Когда мы где-то за дворцовые врата ступаем,

То сразу же и Лю Чжоу (14) припоминаем,

Пытаемся же во дворце при венценосном сыне

Осмеивать У Цзэ-тян (15) в образе Земли богини.

И голосов, неправедных, и лживых слов так много,

Что, вычерпав всю Реку, Светлую, до дна, всем древним

Не смыть с себя стихов, позорных, возмущеньем, гневным,

Чтобы чиста была поэтам на Небо дорога».

Хозяйка слёзы утерла платком, потом сказала:

– «Не вразуми сейчас меня вы, я бы так осталась,

Ущербной яшмой у себя в покоях, кем я стала,

Той, что отшлифовать до блеска мне не удавалось.

Но дивная ночь кончится, утехи же такие

Редки. Я и супруг мой, к счастью, встретились здесь с вами,

Зачем нам вспоминать все неприятности, лихие,

Что умножают грусть, бесплодную, только словами».

Они заговорили о стихах и прозе ныне,

Сказал гость: «Непросторная Молельня (16) пишет гладко,

Но все стихи его приводят всех людей в унынье,

Они диковинны, местами звучат даже сладко.

Верши Надёжного Наставника (17) бередят душу,

Стихи Сосны Приречной (18) духу юноши подобны,

Они задорны, но их можно в молодости слушать,

А строфы Хризантемы с Холма (19) удивить способны,