Владимир Василенко – Правый ангел (страница 16)

– Как «к чему»? – повернувшись, потянул носом Белоядов.

– «Вы раскаетесь»… – спрятала руку под одеяло Анжелика. – Каренина… Жизнь раскается. В чем?.. Покаяние. Совесть и суицид… Совесть где? – в настоящем. Суицид где? – в настоящем. И связавшее их «вы раскаетесь» – в настоящем. Всё здесь, сейчас. Где здесь будущее?.. Так и у нас с ней, с подругой. Она на супружеском ложе. Я на твоем. Жена. Милая девка. Где здесь бывшая? Будущая?

– Как это: «девка»?!

– Не то-о-о… Ну как… м-м… – поморщилась Лика… повернулась к нему, обдав слабым, почти прозрачным, коньячным духом: – Лолитин смешок в фильме Лайна.

– Смешок?..

– Глубоко задевающее… Видел бы ты вчера свое лицо. Когда открыл. Вот так: никого-никого, никогда-никогда, только ты в дверном проеме, как в вечности. Я не о своей уникальной привлекательности: ты знаешь, кому я в первую очередь критик. Теперь уже дипломированный. Просто – задевающее (по той или иной причине) глубоко, вытаскивает нас из себя. «Дорогие создатели кинофильма “Побег из Шоушенка”, не планируете ли вы снять кино о побегах также и из других тюрем?..» Есть состояние, связь которого с вечностью – очевидна. Этот ее смешок, и – никакого окоченевшего в детском неврозе стареющего господина. А вместо него – кто-то настоящий, кем он всегда и единственно был. То, что мучает недостижимостью, достигается в момент смешка.

– Что? Что достигается?

– Угадай… На посошок, и я побежала…

Со времени их знакомства на какой-то литературной тусовке (куда Вульф затащил ничего не подозревавшего о цели прогулки Белоядова, задурив ему по дороге голову чудовищно поэтической интерпретацией последних данных, полученных с помощью мощнейшего в мире аризонского телескопа) прошло не более нескольких месяцев, на протяжении которых вошедшая у новоиспеченной пары в привычку манера сдабривать физику литературой ни разу не подводила.

Началось первым же вечером, когда, сдвигая бретельку с ее плеча, он вдруг услышал: «Что если не к людям Христос Достоевского?» – и, замерев, выждав, продолжил уже под это:

– С чего вдруг взяли (да, правда, с чего? – согласился с ней взглядом), что это люди: Настасья Филипповна, Рогожин? Через Тоцкого запустили мельницу. Уронили ангельскую душу. «А поле битвы – сердца людей»… Другая битва, сердца другие. Кто Рогожин? (Кто?.. – молча переспросил он.) Иуда на падшего ангела? Момент возвышающий? Смерть очищающая? Да есть ли он, Иуда этот сам по себе (разведя руки, едва не выпав из телепортации на полдороге к дивану), без первого, совратителя? Идиот – пронесение чаши мимо? Но не простое. А через: «Шла бы в прачки!» Здесь нет людей, ангелов, Спасителя в чистом виде. Не имеется. Читать надо не на земле (утонув в его взгляде, покивав…) – на небе, но о земле: решается ее судьба. Всегда все решается… не по горизонтали… я не о том… не в споре, не в столкновении. Не – испытывают они истинную свою силу… нет-нет, нормально… а – пропускают сюда то, что над ними. Ка́к это видно на Аглае, у которой этого «над» нет!.. м-м, как видно… да-а-а… сама-а-а по себе-е-е…

Чуть позже, уже не сбивая с толку:

« – У меня нет жеста приличного, чувства меры нет; у меня слова другие, а не соответственные мысли, а это унижение для этих мыслей.» Мысль бывает унижена. Не оскорблена – унижена. Поставлена на место: ниже…

Сцена на зеленой скамейке… Как скучно с этими… земными… устраивающими общение с самой собой, с над-собой в виде другого человека рядом с собой. Для них эта сцена удивительна, достойна пера, для над-сознания же – сон… скука…

«…как если бы увидели вашу любимую женщину в клетке с надсмотрщиком…» Она первая верит, что сама виновата, сколько бы ни кричала о своей невиновности. Падшая бесится о своей ангельской природе. А падение – что? Нисхождение над-сознания в сознание. Наслаждение сознания своим позором – месть Ему, все это допустившему. Все, все… не буду больше…

Письма ее к Аглае – то же общение над-сознания с сознанием, принижение себя под последнее. Не буду-не буду…

Принижение для воздействия на сознание Аглаи с пустотой ее над-сознания.

– Как ее зовут, – не выдержав, спросил он тогда, – твою подругу?..

Слушая теперь о том, что вечность такого вот Лолитиного смешка, легко проникая в иллюзию недолгого, каких-то семьдесят оборотов земли вокруг солнца, пребывания в самом себе, – главное, что эта вечность делает, – давая до себя дотянуться, наполняет пониманием того, что там, внутри, в ней, можно оказаться, ею можно больше, чем собою самим, воспользоваться… – слушая краем уха, наблюдая перед собой то, в чем оказался и чем воспользовался, краем глаза Белоядов уже не литературно, а физически скользил прямиком туда, где все давало дотянуться, воспользоваться: неадекватное восприятие – искажение проекций… Неадекватное… искажение… Это как проекции одной и той же сцены на плоскость, шар… полушарие… информация искажается… в мире тел… Сознание – проникновение… в виртуальность… Искаженную полушарием… или нет?.. В виртуальность тел или того, что они открывают… скрывают: в исходную чистоту проекций?.. Проникаешь – частицей или волной, то есть полушарие – следствие овладения или причина?.. Куда проваливаешься, когда не в сознание?.. почему это формула?.. почему единица и электрон – не бледные… не смуглые… одинаковые… Единицы – одна и та же единица, электроны – один и тот же… один и тот же электрон – искажаясь полушарием, связующий тело в образ… из образа выплывающий полушарием… Скольжение по версиям и выбор одной в ущерб остальным… Стабилизация объектов – выдумывание… Сумма столкновений с «чужими» атомами вплоть до формирования тела – программа… та же, что в генах… Программа – одна… Всеобъемлющая… Внутри и снаружи… И в генах, и здесь, снаружи, – столкновения тел…

– Ты что… именно так сочиняешь диссертацию?.. – не узнавая своего голоса, спросил он под продолжавшийся дамский монолог.

***

Утонувший в мягком кресле, уставившийся в «стену размышлений» Вульф наслаждался детализацией представлений о том, «что вроде бы и что на самом деле».

Везде и всегда – вроде бы и на деле. Внешнее и насквозь. Демонстрируемое и с головой снедающее самого демонстратора. Первое называют «казаться», второе – «быть».

Как там?.. «…мы живем, ровно ничего не зная о существе, которое мы любим.» За столетие – никаких изменений.

Он вспомнил тот вечер, презентацию, на которую затащил тогда Белоядова… Тот взгляд «существа, которое мы любим» на «существо, с которым мы дружим»…

А «лю́бим» ли?.. Любил ли он взгляд, в одну секунду изменившийся вдруг до этого «ровно ничего не зная о существе…»? Или любил существо – совершенно не связанное со взглядом и с… со всем остальным… существо, выражавшее себя… демонстрировавшее себя только в самый неподходящий момент?.. Не подходящий для чего? Для того же взгляда, уже блуждавшего под тяжелое, старавшееся казаться легким, дыхание. Для всего остального, сверх меры вещественного, непередаваемо вещественного рядом с открывавшимся существом…

– «…Когда мне было десять лет, – как наяву, услыхал теперь, глядя в стену, Вульф голос существа, с которым, ничего о нем не зная, прожил полгода, – я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист – зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал… Они нехороши потому, что не знают, что они хороши…»

– «Все люди добрые?..» – его, Вульфа, голос из «подземелья», «подвала»…

Существо, игнорируя «подземелье»:

– Кириллов – Ставрогину: «Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив… Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив… Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого»… Шатов (без всякого перехода, без паузы) – ему же: «…знаете ли, почему вы тогда женились, так позорно и подло? Именно потому, что тут позор и бессмыслица доходили до гениальности!.. Правда ли, будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?»

– Сразу две бездны, суд Карамазова… – «подземелье».

– Самоубийство, – перекрывают, отрезают «подземелью» доступ к «поверхности». – Самоубийство Кириллова: образ мой вечен, и сам я не нужен…

«Образ мой вечен… – скользнул Вульф взглядом по голой стене… – Образ мой вечен…» Как там у Пруста?.. «…мы живем, ровно ничего не зная о существе…» Это ясно… Вот: «…подлинная красота есть нечто столь своеобразное, столь новое, что мы не признаём ее красотой». Следует добавить: таково же, вероятно, первое впечатление поэта от пришедшей в голову гениальной строки – от «пришельца». «Пришелец» – поэзия в чистом виде (расставляющая все по местам, показывающая, кто на самом деле в доме хозяин, а кто пришелец) – не только небывалые словосочетания, но и нарушение так называемых «законов» стихосложения вроде избегания глагольных и неточных рифм и тому подобное… Знают ли гении, что что-то там нарушают? Другими словами, эти самые «законы» установлены до или после нарушения? Вдуматься в вопрос… понять вопрос означает ответить на него: подлинная красота, то, что происходит между гением и его строфой, – беззаконие. «Законы» – отражение пришедшего в себя авторского взгляда… рецидива… копирования… Не столько самого копирования – а… не достижения в этом копировании содержащихся только в оригинале: безвременья, бесцельности, собственной своей бесхозности… Не достигаешь – и отступаешься… уходишь… идешь, разбираешь дорогу с возможною целью пути, с «законами»… Вот в чем Лотман не прав, занимаясь больше законами, а не беззаконием… «Музыку я разъял, как труп»… Сальери не мог отравить Моцарта. Несмотря ни на какие легенды и самооговор. Это художественное убийство – плод воображения второго такого же Моцарта – Александра Сергеевича, смотрящего на вещи так же, как и Моцарт, видящего глазами Моцарта и слышащего его же ушами («Ты, Моцарт, бог…» означает: слышишь Бога), тогда как любой возвысивший себя карьерист от искусства, в силу своей тугоухости, органически не способен «услышать» чью бы то ни было гениальность, «гений» среди современников у него всегда один – он сам («Уж я-то знаю!..» – покивал голой стене Вульф). Этот самый «гений», обласканный судьбой, попросту не мог завидовать какому-то Моцарту… Так идет жизнь. Разделяясь на вечное и преходящее. Повернувший с полдороги назад Сальери и покатившая к кладбищу телега…