Владимир Василенко – Поиграй со мной (страница 4)
Первое, что он показал ей, от чего, как потом говорил, все и пошло:
« – Я могла умереть…
– Надеюсь, вы этого не сделали, – через паузу.
На том конце грохнули трубку».
Три предложения. Заглянув в его глаза, можно было разглядеть остальные.
«Книга – что-то вроде картины, написанной нотами, – снова его голос, не исчезающий. – Представляешь: встать в четыре утра, пойти… выйти из жизни, из регламента, из непрерывной череды повседневных усилий… ничто не трудно, встать в четыре, пойти туда-то, сделать то-то, без признака сонной жалобы в теле, без намека на мышечный скрип, без шлака в голове, встать и пойти… – Куда? – спросила она тогда. – Не важно, я о состоянии. Все трудно, всегда. А тут – легко. Тяжесть и легкость. Понимаешь? Тяготение – не обязательно тяжесть. Что, что бы это могло быть, из-за чего не трудно встать и пойти?..»
Видения какой-то пустыни возникали у нее в голове от этих его слов. От этого его «ветерка»: «Почему не ограничиться жизнью червя? Потому что происхождение иное. По происхождению. Чувствуешь ветерок?..»
Стараясь не скрипнуть и оттого скрипнув вместо одного раза трижды, баба Вера приоткрыла дверь:
– Виктория, теперь, вроде бы, так нельзя, но, если хочешь, я возьму твой паспорт, проголосую.
– Мама, я сейчас встану, – сквозь сон ответила Виктория Семеновна. – Иди. И я за тобой.
4
Она проспала до обеда. Снилась какая-то старуха на зеленых сотках огорода, намекавшая на то, что отгорнет траву, и жизнь – другое… но этого почему-то не происходило…
Стряхнув сон, подумала-ощутила: хорошо, как после бани! И вправду: легко. Как будто ничего того – утреннего – не было. Все же избегая резких движений, прошла в ванную, вдохнув по пути что-то божественное, плывшее из кухни – по воскресеньям баба Вера баловала семью чем-нибудь из сталинской кулинарной книги.
– Мама, скоро? – заглянув в кухню, кивнула Виктория Семеновна на плиту.
– Иди, иди… погуляй… – отмахнулась мать, улыбаясь чему-то… вероятно, воскрешению дочери…
Волосок снаружи исчез. Оба внутри – на месте. Кассета и бумага не тронуты.
Ее монолог в его исполнении, сменяющийся повествованием о том, что сейчас и происходит: героиня вот так же приходит в пустую с уходом мужа квартиру, включает магнитофон, садится в кресло перед телевизором, слушает. Думает.
– …Смерть не связана с насыщением жизнью. Последний вздох не означает, что следующему некуда войти, что пространство заполнено. Долгая жизнь, короткая – столовой ложкой зачерпнут больше, чем чайной. Вопрос: зачем? Что черпают?.. Подобные мысли рано или поздно приводили к одному и тому же – к этому… вокруг непоправимого, окончательного… Всегда всего боимся. Обычное состояние – паника… Больше всего боимся быть в тягость, мучиться в старости, мучить других… А вышло хорошо. До последнего дня на ногах, в сознании. И конец – в одну минуту… Вышло хорошо. В этом весь ужас. В двух этих словах, в их правде. В том, что именно так все это называется, это, последнее. «Хорошо» – именно это ужасно. Удавшееся. Удачный порядок вещей… Задыхаешься…
Слушавшая сама себя Валерия Францевна потеряла телевизор из виду (Виктория Семеновна почувствовала себя Валерией Францевной…), вдруг показалось: не она принимает в себя этот голос и изображение, лившиеся с экрана параллельно ее мыслям, а изображение с голосом все глубже проникают куда-то, чем оказывается она. На что-то очень похоже… Ну, да, конечно: так он описывал это свое – когда, поднося ручку к бумаге (тогда еще ручку), чувствовал, что с той стороны (бумага-призрак) напрямую, минуя его голову, приближается к листу, чтобы улечься в слова, требующее воплощения. Не задуманное, а другое, чего в реальности бесконечно больше, чем в любой голове, что в сознании существует лишь отражением в речной сумрачной толще неоглядного, с этим его облаком, летнего неба, пропеченного солнцем. От этого – чувство сознательной жизни, стоящей вокруг и над, истинной, огромной… и ощущение своего собственного сознания как какого-то дуракаваляния рядом с этим – окружившим со всех сторон, пронизанным тою доступностью, от какой мозги отворачиваются, как от источника своего разоблачения…
Валерия Францевна тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и, подняв глаза к экрану, обратилась в слух…
Переведя дух, как перелистнув страницу, говоривший продолжил:
– Как писателя Роман Васильевич всерьез себя не воспринимал. Но и со счетов не сбрасывал. Бывали минуты – накатывало страниц по десять-двенадцать, приступом, неотрывно, головы не поднять. На свет являлось то что нужно: кружево… завораживающее… волшебство… Когда же все прекращалось так же, как и началось, внезапно, это даже успокаивало: жизнь опять становилась тем, чем и была. Должна была быть. Оно, именно то, что через Романа Васильевича стремилось стать текстом, не сливаясь с обычной жизнью, мало-помалу начинало походить на что-то вроде… В общем, то было – то, а это – это.
То, что порой доставалось с барского стола самому Роману Васильевичу, что подобные минуты (часы) могли оставить не на бумаге, а в сознании – понимание. Никакой горячки! Холодный, доставлявший особенное удовольствие, отстраненный взгляд на вещи. Именно так, как само собой, словно посреди рассеивающегося тумана, в последние дни стало видно, что движет людьми. Оказалось, человек везде и во все времена действует двояко: напрямую развивая свои природные способности и – обходом с тыла пытаясь компенсировать несправедливость неба, более щедро одарившего соседа. Несправедливость? Несомненно. Талант и зависть – не белое и черное, скорее – явное и тайное, очевидность и интим. Чем стала бы жизнь, займись талант своим основательным обустройством или же начни посредственность витать в эмпиреях? Слава богу, что нет ни таланта, ни посредственности в химически чистом виде, а талант делать деньги в планетарных масштабах несравним с силой ветра, занимающегося тем же финансовым вопросом.
Если прохладный взгляд на вещи не уходил, затягивался, то рано или поздно вызывал к жизни это чувство: «Заточён»… Кто-то другой, попавшийся в его, Романа Васильевича, тело, открывал глаза, поднимал голову, оживал, не оставляя камня на камне от опыта зрения, слуха, вкуса, касаний, игнорируя всё, годами скапливавшееся в голове. Становилась ясна изначальность ошибки – с первого вздоха, с первого взгляда большой мир поменялся местами с маленьким. Голова не сварила, что больше, что меньше. Светом стал прах.
Что, никакой надежды?..
Напрямую «заточённый» не отвечал. В воздухе, наподобие запаха, стояло лишь: вернуться. Открутить.
В конце концов, Роман Васильевич начал этот текст, не имевший начала и автора. Просто по-другому было нельзя. По-другому всё уже как бы закончилось. Впервые он чувствовал текст как предмет, как вещь, мечтавшую о нем, о его, Романа Васильевича, мозгах, угадывающих ее свойства – ее протяженность, массу, судьбу, электричество. Впрочем, каких это его, каких его мозгах, какого Романа Васильевича? Разве это он?..
– Давай следующего! – донеслось из приоткрывшейся главной райкомовской двери. – Кто там у нас еще, много?..
– Последний, – ответил второй голос первому, когда Зоя уже стояла в дверях, – последняя…
Подойдя к столу, Зоя смотрела сверху вниз на склоненного над бумагами.
– Билет… – себе под нос угрюмо буркнул склоненный.
– Что? – не поняла Зоя.
– Ваш… комсомольский… билет… – хозяин стола выглядел бесконечно уставшим.
Порывшись в сумочке, Зоя достала билет, протянула.
Выдвинув шуфлядку стола, бросив в нее билет, задвинув шуфлядку – три резких движения – хозяин с облегчением выдохнул:
– Свободны.
– В каком смысле… – растерялась Зоя.
– В прямом.
– Вы отказываетесь руководить политшколой? Или НЕ отказываетесь?.. – участливо спросил второй из сидевших перед ней.
Зоя бросилась через стол к шуфлядке! Поздно!.. – хозяин стола, навалившись, телом закрыл «амбразуру»!.. Постояв, она повернулась и сомнамбулой двинулась к выходу…
Звонок в дверь!.. Виктория Семеновна остановила пленку.
«Видно, много чего… там, на пленке… раз уж начато издалека…» – выходя в прихожую, Виктория Семеновна, оборвав себя на полуслове, внезапно встала на месте, как вкопанная… прижала руку к груди… На деревянных ногах пошла на звонок… Задержав дыхание, повернула ручку замка:
– Иннокентий…
– Твоя мать звонила. Не знает, где ты. Там тебя к обеду ждут, – сообщил в дверях Иннокентий, сосед. – И вообще… Может, надо чего, помощь какая и все такое. Так ты скажи. Не замыкайся в себе. Ты же знаешь…
– Знаю, – отозвалась Виктория уже из комнаты, возясь с кассетой…
– …чем все эти уходы в себя оборачиваются, – Иннокентий показался в проходе. – Я вон вчера фильм смотрел про слиперов. Не смотрели, нет? – обратился он к ней, как прежде обращался к ним, к хозяйке с хозяином. – Что наши разведчики и ихние, ну, американские шпионы вытворяют. Не все, конечно, шпионы. Особенные.
– И что же… вытворяют? – задвигая кассету на место, спросила хозяйка.
– Вгоняют себя в транс. Подключаются к коллективному бессознательному. Подселяются в сознание другого человека.
– Зачем?.. – выпрямившись, Виктория уставилась на соседа.
– Выход человека из своего тела. Аутбодинг. Спиллинг… что ли?.. – продолжал Иннокентий. – Биооружие. Входят в бездну, ищут нужные мозги, бац! – координаты вражеской подлодки известны…