Владимир Василенко – Поиграй со мной (страница 6)
– Меня проверять не надо.
– Почему?
– Я без тебя умру. И вся проверка.
– А меня надо. Я живучая…
– Правда? – обрадовался он. – Люблю… живучих…
– …говоришь, «наша»?.. н-н… как?.. здоровый какой… и вообще… с чего это ты такой смелый… подожди…
Все как всегда. Как всегда. Как и должно быть вместе двоим, забывающим, что они двое. Как всегда. С тех пор, как она решилась. Ни о чем не жалея. Только его. Его жалея. Только его. Только его. Только его. Все, как всегда. Все, как всегда, теперь… вот только с памятью…
…в какой-то момент она забыла себя, тогда как память прибывала и прибывала – память, не имевшая ничего общего с той, прежней, ее собственной… какое-то новое, основанное на каком-то большом, кого-то огромного, опыте, не на этом ее сиюминутном, чьим-то уверенным жестом задвигаемом, уменьшаясь на глазах, в невесть откуда встававшую в ней самой (вместо нее) глубину. Мелькнуло: «Тело, погруженное… растворяется (слово?!) водой»… но в прорве, какою все теперь становилось, совершалось неузнаваемое: ей самой оставалось лишь собственное ее прерывистое дыхание и замершее у лица время… Ничего в этом, безмолвной массой невесомо хлынувшем на отмель тела, не представлялось возможным установить, ухватить, так, что в самом деле всё сразу везде – и казалось и было, и в вездесущести мерещилось (отблеск…) оживление над подобием воды. С запрокинутою головой уходя лопатками на предательскую, мнимую отмель (не упасть, не пропасть, не раствориться…), уводя взор со стоном, она споткнулась глазами на блеснувшей полоске невероятного, невозможного посреди ночи света: все было кончено!.. разрастаясь, в глаза хлынул день…
– …Зоя… Зоя… – схватив подушку… опомнившись и закрыв ей рот поцелуем, бормотал спутник… – Зоя…
Виктория Семеновна обнаружила себя уставившейся в лицо «покойника», продолжавшего молча вещать с экрана… Очнувшись, повторно нажала на пульте случайно задетую кнопку звука…
– …никому-никому, слышишь?! Никому! Никому…
Укрыв ее, обняв, приготовясь к счастливому долгому бдению, он не спеша перебирал в уме четки заветных соображений, вчера фантастических, сейчас пьянящих, чувствуя, между тем, наваливающуюся на веки иррациональную массу, пришедшую за своим кровным…
– Сегодня, может быть, не стоило… – уже клюнув носом, услыхал он…
– Все будет нормально… спи…
– А если не будет?
Он только крепче ее обнял, обозначая, что все ненормальное – позади… Что впереди – вечность… Законная…
– Что если это проверка?..
– Без тебя мне ничего не…
– Меня исключили из комсомола.
Откинувшись на спину, осторожно вытащив из-под нее руку, он молчал там, у нее за спиной.
– Ты слышал?
– Без решения первичной организации никто ниоткуда не исключает, а ты была в райкоме, – весомо, напряженно прозвучало в тишине (она прямо-таки спиной увидела, как он воздел к потолку палец на слове «райком»). – Так что никто тебя ниоткуда не исключал. Наличие у тебя высшего образования – единственный их аргумент. Руководство политшколой – не хаханьки. А ты даже агитатором не была. Свой спортивный сектор ты тянешь – дай бог каждому. И если в первичке у вас не одни уроды…
– Они забрали билет, – перебила Зоя. – Уже не вернут?..
– Отцу скажу, он им устроит! Я им!.. Вот… Если там идиоты… это не значит… Иди сюда!..
– Куда?.. Куда «сюда»…
– Ну-у!.. Иди!..
Палец Виктории Семеновны сам придавил «Стоп». Когда это написано… сочинено?.. Что если сегодня?.. И там, на кассете, ничего дальше нет… Почему она так подумала? Нажать, проверить… Еще одна проверяльщица…
Оставив кресло, Виктория Семеновна заходила по брошенной квартире. Понемногу взгляд ее, перелетавший с окна на потолок, с книжных полок на трюмо, успокоился. Уставясь в пол, скользнув глазами туда, сюда, Виктория Семеновна, придя в себя окончательно, прошла в ванную, включила воду, погромыхала и вернулась в комнату со шваброй, обмотанной тяжелою мокрою тряпкой.
6
Открыв глаза посреди ночи, Виктория Семеновна с полуслова, словно завершая начатое во сне, продолжила: «…грохнули кого-то и подсунули под два инфаркта»… Это же очевидно! Господи. Отмывают же деньги. Отчего не отмыть труп? А он?.. Что он?.. На каких условиях?.. Или все проще? Подмена безо всякого криминала… его идея… Зачем?..
Разволновавшись, Виктория Семеновна тихонько поднялась, прошла на кухню. Плотно притворив за собою дверь, включила свет, нашла пузырек в аптечке, накапала в ложку… Приходя в себя, постояла перед темным, отсвечивающим кухонной лампой окном. Взгляд упал на дочкину книжицу, валявшуюся на полке. Развернула… Парочка рептилий во фраках, любезно кружащих друг вокруг друга: низко кланяясь… заглядывая друг другу в глаза…
Встреча проходила
В доме крокодила,
Было в меру сыро и тепло.
Стороны признали
Всех, кто ползал в зале.
Чавкало, хрустело и текло.
– Виктория, плохо?.. – приоткрыла дверь баба Вера.
– Мама, ничего… уже нормально, – Виктория Семеновна отложила книжку. – Мама…
– Спрашивай, Виктория. Что ты хотела?
– А отец… Ты что-нибудь знаешь?.. Неужели никогда не хотелось?.. Ты так его ненавидишь?
– В моем возрасте дай бог сил хоть на любовь… к вам с Никой… какое там ненависть… Единственное, что узнала… и то не сразу, после, от людей… в Москву подался. Пошел по дипломатической линии. Что не мудрено.
– Нике сказала, мне нет… – положила Виктория Семеновна руку на дочкину книжку.
– Ника спрашивала…
«Память – из черных дыр… – подумала Виктория Семеновна, усаживаясь перед телевизором в брошенной квартире… – не можешь вспомнить, а оно – там, в черной дыре, в коконе, свернуто: однажды на ровном месте берет и выходит на свет… Зачем?..»
– …Мама, меня сегодня в комсомол приняли, – услыхала Зоя Владленовна дочкин голос в прихожей, совершенно на ровном месте: эта ее, Владки, манера возникать бесшумно, без малейшего шороха…
– Наконец-то… – проворчала мать, а вслух спросила: – Фамилией не интересовались?
– Не-а… а что там у тебя… вкусненькое…
– Не таскай. Иди мой руки.
– Что им фамилия? Ты, мам, живешь первобытнообщинными представлениями.
– Посмотрим, какими ты будешь жить… через двадцать пять лет… Убери руки… полную, я сказала!
– Хочешь, чтоб я стала, как шарик?
– Вот не вырастут… шарики… будешь знать… Ну, что? Повод для волнений – в прошлом?.. Приняли-таки.
– По-моему, больше ты волновалась.
– Ну, конечно… Кто же еще. Институт на носу. Год пролетит, глазом не моргнешь. Поставь зеркало… Дотянула. Что, нельзя было сразу, со всеми?
– Мам… ты, ей-богу…
– А мне на каждом родительском… два года почти, не ей-богу?.. И, главное, прямо ж не скажут, а все, что можно и нельзя наскребут по сусекам, и при всех: нате, люди добрые, слушайте, радуйтесь… Одна Владлена на всю школу… А так все ангелы… Сиди! Я для кого готовила? Еще скажи: не вкусно…
– Вкусно.
– То-то же… Кстати, о первобытнообщинных представлениях. Чтоб ты знала. Фамилия еще тебя выручит. Уже выручила. Вот она, твоя фамилия, – Зоя Владленовна обвела жестом кухню.
– Где?..
– Вот эта полуторка наша с тобой… моя взрослая девочка.
Под гром посуды, летевший с кухни в комнату сквозь открытую дверь, Владка, с ногами сидя на хлипком диванчике, улыбалась, вспоминая, как вспотел тот, райкомовский, прикалывая ей значок… Сколько ж он вот так за день? Вредная работа… У мамы с посудой всегда так: бурно, но быстро. Вот, уже тихо.
– Влада, – совершенно бесшумно, словно из воздуха, образовалась мать в комнатке-пенальчике, – в холодильнике борщ на два дня и котлеты. Не смей есть холодные. Обещай.
– Опять уезжаешь?.. Обожаю твои командировки.
– Что делать, Влада, что делать… Картошку сваришь сама. В шкафчике гречка, макароны.