Владимир Валуцкий – Две маленькие повести про кино и другая проза (страница 4)

– Саша? Когда подъедешь? Я договорилась с машбюро.

– Оля, – начал я дрогнувшим невольно голосом, и многоопытная Оля разом замолкла, почуяв недоброе. Я рассказал о своих безуспешных поисках.

– Так, – произнесла Оля. – А вы действительно уверены, что не могли его выбросить?

– Абсолютно, – отвечал я. Обратный переход на «вы», похоже, не был хорошим знаком. Так оно и оказалось.

– Это катастрофа, – объявила Оля, помолчав, и еще я услышал, как глухо, прикрыв ладонью трубку, она сказала кому-то: «Он потерял сценарий».

– Но ведь у Антона Ионыча… – начал было я.

– Что – у Антон Ионыча? – отозвалась Оля, как мне показалось, с раздражением. – Во-первых, Антон Ионыч его тоже потеряет. Обязательно где-нибудь посреди Африки. Во-вторых, худсовет уже назначен, следующего ждать месяц. Ах, как все это… – потом в ее голосе снова появились пружинистые организаторские нотки: – Давайте думать, что делать! К Антон Ионычу сценарий попал от секретаря жюри. Следовательно, – рассуждала она вслух, – остальные два экземпляра могут оказаться у членов жюри или в архиве. («Это идея», – услышал я в трубке мужской голос.) Это идея, – повторила Оля. – Попытаюсь связаться с конкурсной комиссией. Перезвоните мне к вечеру. Только теперь сами не потеряйтесь, – прибавила она, и разговор закончился, а меня прогнал от телефона наш зам, давно сердито переминавшийся с раскрытой записной книжкой. Я пошел курить.

Уверен, – взлетала у меня в голове и билась догадка. – Уверен? – В том то и дело, что не уверен! Совсем не уверен!

Это сейчас мои «Десять часов двенадцать минут» представляются мне величайшей духовной ценностью. А тогда, два года назад, когда меня объявили в числе двух тысяч графоманов, – мог! Мог выбросить! И скорее всего, так и сделал. Выходит, что горят, горят рукописи! И что обиднее всего – горят на мусорной свалке!

Еле дождавшись половины четвертого (это уже было с грехом пополам похоже на вечер), я позвонил Ландау, и она сообщила, что в конкурсной комиссии сценария найти не удалось.

– Что делать? Все? – тихо спросил я. Оля вздохнула.

– Худсовет все равно состоится, назначено два вопроса, кроме вас, мы принимаем «Белые снега». Приходите в четверг… на всякий случай. Подумаем. Приходите, – добавила она ободряюще и, как мне показалось, улыбнулась на прощание в трубку.

До четверга я жил одними мыслями о четверге. Отправленный Василием Васильевичем с утра во внутригородскую командировку, я без двадцати одиннадцать уже шел по аллее Студии к главному блоку.

– Не нашли? – спросила меня Оля у порога комнаты, но спросила, скорее, для проформы. Чувствовался большой день.

Комната № 309 была наполнена незнакомыми мне людьми, среди которых я, однако, признал, усатого сценариста, не дождавшегося Мамаева побоища. Соня, по обычаю, сидела у телефона. Все интенсивно курили.

Из разговоров, большей частью для меня туманных, я понял только, что ждут некоего Нестора Эммануиловича, что от его прибытия, на которое, впрочем, мало надежды, зависит очень многое, если не все. Эти имя и отчество мне показались знакомыми.

«Неужели…» – осенила меня догадка, и в памяти жирно всплыла фамилия великого критика, драматурга и скульптора – к стыду моему, я давно почитал его покойным.

Оля тут же оставила меня, озабоченная делами, и я, скрестив руки на груди, нелепо топтался у стены, разглядывая плакат «Коzerog», пока заглянувший в дверь Николай Андреевич не попросил всех в зал.

Мы потянулись за ним, на ходу обрастая новыми людьми. Было заметно, что на просмотры эти ходят с охотой. Я не знал, из скольких человек состоит худсовет, но трудно было предположить, что девочки в белых халатах и шумные джинсовые мальчики набились в зал по служебной обязанности. Мы долго ждали кого-то (Нестора Эммануиловича, подумал я), потом в зал стремительно вошли двое начальственного вида мужчин, никак, однако, по возрасту не похожих на Нестора Эммануиловича, тем более что один из них дожевывал на ходу, и просмотр начался.

Несмотря на то что теперь все герои «Белых снегов» говорили нормально, никакого впечатления на меня картина не произвела. Она была вялой и скучной, и я почувствовал, что по части «резать» всё решительнее солидаризируюсь с Антоном Ионычем и, может быть, даже с таинственным Евтихианом Михеевым. Из титров, завершающих картину, я узнал фамилию усатого сценариста: Э. Боровой.

На обратном пути из зала произошло наше знакомство. Мы оказались рядом, и Э.Боровой попросил сигарету. Когда он наклонился к протянутой зажигалке, пахнуло спиртным. Сценарист мне дружески улыбнулся.

– Для Щегла пишешь? – Я пожал плечами, как я мог еще ответить. – Давай, старичок, – сказал Боровой. – Худо ли бедно, попадешь в историю кино. А я вот просто в историю влип. Видал картинку? Вот так, – заключил он и побежал догонять Олю Ландау.

Из вышеприведенной речи я заключил, что сценаристу фильм не понравился тоже.

«Господи, – пискнул тут же во мне какой-то жалобный голос. – У тебя, худо ли, бедно ли – картина, и не первая, на экране, ее будут смотреть миллионы людей и читать твою фамилию в титрах. А у меня… Зачем я здесь?» – подумал я с тоской, мыкаясь в одиночестве по коридору, как вдруг Оля выглянула из двери и пригласила официально:

– Старыгин, зайдите, пожалуйста.

Через предбанник с секретаршей Оля, больше ничего не объясняя, ввела меня в светлый ковровый кабинет и усадила на свободный стул у двери, наказав другой держать для нее. Усевшись, я, однако, успокоился – людей в кабинете оказалось больше, чем я предполагал, и среди них я не особенно выделялся. Люди молодые и пожилые со смутно знакомыми и совсем незнакомыми лицами сидели на стульях и диванах по периметру стен. Все это очень напоминало боярскую думу. Место трона занимал стол главного редактора (того, что опоздал, дожевывая, на просмотр). Опоздавший вместе с ним полный блондин сидел по другую сторону стола, и вернувшаяся на сбереженный стул Оля объяснила мне, что это директор объединения «Бриг» Ладушкин. Обсуждение началось.

Ладушкин, оказавшийся человеком с юмором, объявил, что сегодня надлежит рассмотреть картину «Тают белые снега» режиссера-дебютанта по сценарию Э. Борового. При этом он попросил высказываться активнее, помня, что картина и без того делалась трудно и долго и если мы будем так же тянуть с обсуждением, то снега совсем растают.

В заданном тоне и двинулось обсуждение. Николай Андреевич Эгалите, посасывая трубку, высказался в том смысле, что судить авторов нужно по избранным ими же законам, а по этим законам картина, в общем и целом, состоялась и с некоторыми поправками ее, вероятно, следует принять и представить дирекции.

Потом выступали другие и предлагали конкретные поправки. Но вот что меня озадачило: почти все выступавшие, ища спасительные для картины пути, сочиняли очень неплохие сюжеты на тему «Белых снегов», совершенно, однако, не имеющие ничего общего с сюжетом реальным, И что самое удивительное, очкастый режиссер в заключительном слове поблагодарил за предложения и пообещал их незамедлительно выполнить. Впрочем, сценарист молчал и только с каждой минутой багровел.

Затем главный редактор взял слово, чтобы подвести итоги обсуждения. Но тут произошло следующее: Э. Боровой решительно поднялся, споткнувшись о собственный стул, что, как я заметил, всех встревожило.

– Боровой, не стоит, – миролюбиво молвил Ладушкин.

– Нет, стоит! Я трижды настаивал на показе материала…

– Господи, я же просила, – вздохнула рядом Оля. Скандал приобретал зримые очертания.

– Пусть он при мне встанет и скажет! – требовал сценарист, указывая пальцем с большим перстнем на режиссера.

– Я отвечу позже, – говорил режиссер, бледнея.

– Ну хорошо, друзья… – морщась, начал главный редактор, но и его Боровой перебил, сказав:

– А ежели вам хорошо, ежели всем хорошо – я хочу, чтобы мне тоже было хорошо, и снимаю к чертовой матери фамилию с титров. Официально прошу занести в стенограмму!

– Успокойся, Боровой, – снова призвал Ладушкин.

– А тебе – вообще руки больше не подам! – обрушился Боровой почему-то на Ладушкина и, опять споткнувшись о стул – на этот раз мой, хлопнул дверью.

Наступила скучная пауза, после которой режиссер твердо поднялся и сказал:

– Теперь я отвечу. – Но ответить ему не дали, возмущенно заговорив все разом.

– Анна Яковлевна, дословно, с «чертовой матерью», занесите в стенограмму! – особенно злобствовала усатая дама, при взгляде на которую почему-то вспоминались слова «воинствующий безбожник».

Тем временем рядом со мной снова отворилась дверь, и в ней показалось улыбающееся розовое лицо младенца, окаймленное белой шкиперской бородкой.

Обладатель этого странного лица опирался на суковатую палку с монограммами, а секретарша с выражением высокой сопричастности гордо несла следом за ним кресло.

И не было никаких сомнений, что явился наконец Нестор Эммануилович, потому что Оля, кричавшая с жаром, что «это нужно было сделать, но не сейчас», – вдруг осеклась, ахнула и бросилась вошедшему навстречу, а все мужчины встали. Нестор Эммануилович, следуя за креслом, весело оглядывал собрание.

– Шумим, братцы? – дружески спросил он, усаживаясь.

– Рады, рады видать вас, дорогой Нестор Эммануилович! – отвечал главный редактор. – Нечастый вы у нас гость, нечастый.