Владимир Успенский – Ухожу на задание… (страница 35)

— Скажи, невеста у тебя есть?

— Невеста и жених — это когда оба согласны?

— Разумеется.

— В таком случае — нет.

— А какой еще может быть случай?

— Когда он знает, а она, может, и не догадывается.

— У тебя, значит, девушка? Подруга? Близкая?

— Есть такая, это уж точно, — улыбнулся Олег, обретая уверенность. — Разве ты не подруга? Для меня — самая близкая и единственная.

— Правда?

— Точно, — повторил он, бережно обнимая ее плечи. Женя рывком придвинулась к нему, прижалась щекой и вдруг всхлипнула.

— Ты что? — встревожился он.

— Ничего, Олег… Я бываю противной, сама знаю… Но я постараюсь. Ты только внимания не обращай…

— Ага… — согласился он, хотя ничего не понял из несвязных слов. Ясно было одно: и ей и ему очень хорошо сейчас так, вместе.

15

Больше года ходил Олег по этой тропе, когда служил на заставе. Сначала рядовым, потом сержантом, старшим наряда. Знал каждый поворот, каждое дерево, каждый куст. Особенно на трудном участке в устье речушки, почти пересыхавшей в жаркую погоду и неистово клокотавшей в паводок, после дождей. На протяжении полутора километров путь усеян там большими и малыми камнями, громоздятся целые глыбы — остатки разрушившихся прибрежных скал. Надо иметь особую сноровку, чтобы прыгать с камня на камень, особенно когда они мокрые, скользкие.

Казалось Олегу, что освоил эту тропу навсегда. Сколько раз мысленно проходил по ней уже после того, как простился с заставой. А вот теперь приехал по комсомольским делам, получил у начальника заставы разрешение отправиться вместе с нарядом — и сразу убедился, что отвык, отяжелел без тренировок на трудной местности. Рядом беззвучно шагали младший сержант Игнатиков и рядовой Сосных. Будто по ровному асфальту — не глядели под ноги даже на крутых спусках. Раньше и Олег умел так, а теперь все внимание тропе, некогда наблюдать за местностью: за морем, за берегом, за склонами сопок. Словно новичок, от которого мало проку.

Конечно, походить в дозор неделю-другую, в дождь, в темную ночь — и снова привыкнешь. Да как ее выкроишь, эту неделю? И не одна такая тропа в полосе погранотряда, много троп, все не освоишь. И не надо. Но свою забыть нельзя…

На заставе у Олега дело: увольняется в запас комсомольский секретарь — кем заменить его? До перевыборного собрания надо посоветоваться с активистами, наметить кандидатуру. И начальник заставы, и его заместитель по политической части, и старшина, и те воины, с которыми успел поговорить Сысоев, — все очень хорошо отзывались о молодом солдате-первогодке Сосных. Разумеется, есть еще у него недочеты, опыта маловато, но парень старательный, добросовестный и веселый. Вот и решил Олег сходить с ним в наряд, присмотреться. Вроде бы намеревался новичка на тропу вывести, а новичок-то и сам может дать фору прапорщику. Игнатиков и Сысоев прошли каменный завал, ничего не заметив, а Сосных остановился, дал сигнал: что-то подозрительное, надо завал осмотреть.

Двое разом свернули вправо и влево, а Сысоев остался на тропе, подстраховывая их.

— Ну? — тихо спросил он, когда бойцы возвратились.

— Бурундук! — Улыбка у Сосных была мальчишеская, смешно морщился длинный, с редкими крупными веснушками нос. — Валежник за камнями, он туда орешки таскает.

— Запомни место, — посоветовал младший сержант.

— Не забуду.

С невысокого перевала открылся перед ними распадок — долина той самой речушки, с которой связано было одно из главных событий в жизни Олега. Место здесь необжитое, тайга глухая, не тронутая пилой. Дико тут и

красиво. Стремительно бежит вода под темным шатром сомкнутых крон. Прорываются к солнцу великаны — кедры, но еще выше их — крутые, выветренные скалы. А дальше с шипением набегают морские волны, вскипают пеной, бьются о камни и слабеют, истаивают среди них.

Особенно хорошо здесь сейчас, осенью. Сопки словно пожаром охвачены, пылают красным, багровым, оранжевым пламенем. Тянутся желтые, даже лимонные полосы. Только бы любоваться ярким радующим многоцветьем, но в долине почему-то часто сыплет мелкий дождь, который сразу гасит все краски. В распадке становится хмуро, неуютно, сыро. Слезятся скалы, плачут деревья, тускло поблескивает речная вода. Даже местные охотники не любят бывать тут, а пограничники так и называют этот распадок Сырым.

В эту долину и прорвался однажды нарушитель. 0н пришел с моря на маленькой деревянной лодке под парусом. Это очень рискованно, почти невероятно, однако противник был дерзкий, натренированный. Радиолокация лодку не обнаружила. Нарушитель высадился в устье речки, считая, что половина трудностей позади… Обо всем этом стало известно позже, а тогда, в дождливую осеннюю ночь, о прорыве через границу сообщила сигнализация. На заставе объявили тревогу. Но от заставы до Сырого распадка расстояние порядочное. Ближе всех к устью речки были двое: ефрейтор Сорокин и рядовой Сысоев.

Ныне Сорокина напоминает Олегу ефрейтор Григорий Кондин. Тоже сибиряк, тоже почти квадратный крепыш с могучими плечами, всегда сосредоточенный, немногословный. Кстати, Сорокин, как и Кондин, тоже был женат, после демобилизации уехал к своей благоверной и долго еще присылал письма, обстоятельно передавая приветы всем знакомым — от начальника заставы до малолетнего сынишки старшины.

Вот Сорокин и сообразил: в тайгу нарушитель не попрется. В таком мраке, при такой мокряди да при быстрой ходьбе даже в знакомом лесу на ровной местности глаз выколешь либо ноги сломаешь. А каково на крутых склонах, в дебрях, в хаосе поваленных ветробоем стволов?! Нет, если нарушитель не спятил, он туда не полезет. И на месте сидеть не будет. Знал, что берег моря патрулируется, он скорее всего пойдет вдоль речки. Она сейчас мелкая, прямо по руслу можно шагать. Следы, запахи вода смоет. Рано или поздно речка выведет нарушителя через необжитые верховья, через сопки-гольцы к железной дороге. А там

ищи-свищи. Конечно, пограничники перекроют где надо и реку, и подступы к железной дороге. Улучшится погода — поднимутся вертолеты. Но на все это надобно время. А нарушитель может свернуть в один из многочисленных притоков, затеряться в огромном таежном массиве.

Вероятно, Сорокин рассуждал тогда не столь стройно и логично, однако решение принял самое правильное. Они с Сысоевым двинулись по реке: один — вдоль правого, другой — вдоль левого берега. Иногда русло расширялось метров до ста, иногда суживалось среди скал, но даже в самых узких местах Олег не мог различить во мраке фигуру напарника. Шум деревьев, плеск потока заглушали шаги. Сорокин изредка кричал, подражая ночной птице, крик этот раздавался то впереди, то сбоку. Олег отвечал не очень умело, поэтому негромко, но чуткий сибиряк все же улавливал.

Жуть охватывала при мысли, что где-то близко, во тьме, враг. Он, может быть, слышит их сигналы, догадывается о преследовании. Вот сейчас из темноты рванется в упор острое пламя выстрела. И все, каюк. Спусковой крючок нажать не успеешь.

Часа через два Олег почти перестал думать о внезапной стычке, перестал ощущать страх. Он все больше и больше выматывался физически, стараясь не отстать от двужильного ефрейтора Сорокина. Были у них на заставе и марш-броски, и различные тренировки, но, чтобы бежать без отдыха во мраке по мокрым камням, натыкаясь на кусты и бревна, бухаясь в ямы с водой, — такого еще не случалось. Олег локоть разбил при падении, лицо было исцарапано в кровь, не хватало воздуха, но остановиться он не мог, не имел права. Вся воля была сосредоточена на одном — только вперед, только вслед за ефрейтором.

Черт с ним, с этим нарушителем, пусть появляется хоть в эту секунду! Оружие наготове. Мгновение — и все решится, наступит желанный отдых…

Занялось серое, туманное утро, и Олегу стало вроде бы легче. Усталое избитое тело одеревенело, он почти не ощущал ног. Просто переставлял какую-то тяжесть. Зато дыхание наладилось. Оно было частым, хриплым, но ровным. Двадцать, тридцать, может быть, сто раз ему казалось, что наступил предел, он не сможет поднять чугунные тумбы- ноги, но каждый раз поднимал, переставлял еще и еще. Больше того, когда увидел за поворотом на песчаной косе ефрейтора Сорокина, подававшего условные знаки, побежал. Грузно, тяжело, но побежал.

Нарушитель не оказал им никакого сопротивления. О том, что его преследуют, он, как выяснилось потом, не догадывался, однако понимал: рано или поздно пограничники обнаружат прорыв, развернут поиски. Следовало уйти как можно дальше от берега. Инстинкт самосохранении гнал, подстегивал его, не позволяя расслабляться. К рассвету он был почти уверен, что находится в безопасности. Пошатываясь от усталости, брел по воде, присматривая нависшее над руслом дерево. Такое, чтобы по наклонному стволу перебраться на следующей ствол и уж потом — на землю. Забиться в укромный уголок среди скал, поесть, выспаться.

И вдруг, оглянувшись, нарушитель увидел позади, в туманной дымке, смутные очертания человека. Даже упал от неожиданности, потом рванулся изо всех сил дальше, забыв про усталость. Надежда еще не оставила его. Может, охотник? Может, местный житель, рыбак? Ведь не кричат, не стреляют! Надо уйти, убежать, не поднимая шума, не вступая в борьбу. Он напряг всю энергию, сохранившуюся где-то в глубинных клеточках тола. Этого хватило еще километра на два. Потом у нарушителя закружилась голова, он перестал понимать, слышать. Споткнувшись о бревно, рухнул, раскинув руки, и больше не смог подняться.