Владимир Успенский – Ухожу на задание… (страница 2)

С утра он стал знакомить меня с кораблем. Начала мы с форштевня и прошли до самой кормы, заглядывая во все рубки, спускаясь во все отсеки и помещения. Паша «экскурсия» продолжалась часа четыре. Я, хоть и не считал себя бестолковым, не смог запомнить всего. Три кубрика для команды, два котельных отделения, две машины, трюмы, цистерны, люки — разве тут разберешься сразу?!

— Обратите внимание на вооружение, — говорил старшина, — два стодвухмиллиметровых орудия, автоматические пушки, эрликон, крупнокалиберные пулеметы, торпедный аппарат, противолодочные бомбометы. Корабли нашего типа являются в какой-то степени универсальными. — В голосе Гребенщикова звучали горделивые нотки. — Мы несем дозорную службу, можем вести морской бой, оказывать артиллерийскую поддержку наземным войскам, бороться с самолетами и даже торпедировать противника. Можем ставить мины: для этого есть специальные приспособления. Можем заменять тральщики.

В общем, лихой кораблик! Меня просто поражало, как это инженеры и рабочие умудрились разместить на столь небольшом пространстве разнообразное вооружение, множество механизмов, сложную аппаратуру. В кубриках, правда было тесно, на ночь моряки располагались двумя ярусами: большинство внизу, на рундуках, впокат, один к одному. Лишь старшины и матросы постарше отдыхали па стационарных койках. Но теснота образовалась не по вине конструкторов. Корабль был перенаселен. Он находился в строю уже более десяти лет. За это время появилась новая аппаратура, новые приборы. На сторожевике выделили место для радиолокационного и гидроакустического оборудования. А поскольку прибавилось техники, прибавилось и людей, обслуживающих ее…

На первый взгляд казалось, что такой корабль с узким и длинным корпусом будет плохо держаться на волне. Поднимет его волна посередине — он и переломится.

Но Гребенщиков только усмехнулся, когда я высказал это предположение.

— Ходим в любую погоду, — ответил он. — Штормы бывают сильные. И ничего.

Я успел заметить, что Гребенщиков говорит о корабле только хорошее, и мне хотелось верить ему. В душе я уже радовался, что попал служить не куда-нибудь, а в дивизион, который моряки уважительно называли «дивизионом плохой погоды». В этом названии крылся двойной смысл. С одной стороны, подразумевалось, что сторожевики ходят в море и в бурю, и в туман, и о снегопад — когда угодно. А с другой — то, что сами корабли носили очень характерные наименования: «Вьюга» и «Метель». Третий корабль дивизиона — «Молния» — стоял в капитальном ремонте.

Однако мне сразу пришлось убедиться, что служить в «дивизионе плохой погоды» дело не только почетное, но и трудное. Едва кончился мертвый час, во всех помещениях залились колокола громкого боя. раздались трели боцманских дудок. Прозвучала команда:

— Корабль к бою и походу изготовить!

У меня, как это бывает, наверно, с каждым новичком, сжалось сердце: первый поход в море, каким-то он будет? Поднялся на палубу. В мачтах посвистывал ветер. По небу бежали низкие облака. Вода бухты, покрытая рябью, была серой и неприветливой.

Краснофлотцы привычно, быстро делали каждый свое: одни снимали чехлы с орудий, другие возились около лебедки. третьи проверяли механизмы. Корпус корабля начал тихонько подрагивать — проворачивали машины.

Я сел на широкий удобный диван возле маленького столика в штурманской рубке. Проверил ультракоротковолновую станцию, приготовил вахтенный журнал, бланки радиограмм. Принялся было затачивать карандаши, по тут появился Гребенщиков и приказал идти в радиорубку. «Вероятно, буду подвахтенным, дадут параллельные телефоны», — решил я.

В рубке дальней связи никого не оказалось. Возле радиоприемника стояла глубокая миска, наполненная рассыпчатой рисовой кашей, редкостной по тем временам.

— Ешьте! — усмехнулся Гребенщиков. — До самого дна. С полным желудком легче качку переносить. Вот чайник и кружка. Я вернусь через десять минут.

Ничего не поделаешь — пришлось есть. Занятие это оказалось приятным — рисовой каши я не пробовал с до-военных лет. Но миска все-таки была очень велика, одолел я ее с большим трудом, запивая чаем и отдуваясь…

Гребенщиков принес брезентовые рукавицы и железную щетку. Предложил одеться потеплее и повел на полубак, где находился кранец с аккумуляторами.

— Считайте краску, а особенно тщательно — ржавчину. Вернемся из похода — покроем суриком.

Было немного обидно, что меня не допустили до вахты. Но в общем-то я воспринял приказание старшины как должное, не зная еще, что во время похода такие работы не производятся.

Корабль между тем снялся с якоря и двинулся к выходу из Золотого Рога. В проливе Босфор Восточный «Вьюгу» начало покачивать. Ветер гнал навстречу туман. Справа угадывались знакомые очертания Русского острова. Слева, сквозь белесую дымку, виднелся удалявшийся берег. Постепенно он исчез, будто растворился в тумане. Вокруг была только вода. Медленно катились пологие длинные волны. Нос корабля то и дело резко опускался вниз, раздавался глухой удар, взлетали фонтаны брызг. Вода врывалась в якорные клюзы и с плеском растекалась по палубе. Зенитчики, дежурившие возле автоматической пушки, забрались на вращающуюся платформу, чтобы не намочить ботинки.

Ветер усиливался, трепал брезентовый обвес мостика, забирался под одежду. Я продолжал скрести щеткой чипу. Работа — не из приятных. Надо отвертываться, чтобы металлическая пыль по попала в глаза. К тому же из-за качки приходилось действовать только одной рукой, а другой держаться за кранец.

Палуба все чаще уходила из-под ног, меня бросало то вправо, то влево. Щетка срывалась. Хоть работал в рукавицах, а содрал кожу на пальце.

Появилась злость. Выбирая моменты, когда корабль плыл сравнительно спокойно, я с ожесточением драил краску, не думая о качке, забыв о том, что в двух метрах от меня кипят и пенятся за бортом волны.

На рубки вышел радиометрист Куколев, коренастый русый матрос второго гола службы. Постоял рядом, повернувшись спиной к ветру, спросил:

— Кашей кормили?

— Да.

— Все правильно. Воспитание молодежи по методу главного старшины Карнаухова. Говорят, он специально для такого дела дома рис бережет. Работа твоя бесполезная, все равно до базы ржавчина сядет. Но на психику действует. Если бы сидел без дела да в духоте, давно бы травить начал… Тебя еще и песни петь заставят.

Куколев засмеялся и скрылся в рубке. А ко мне на полубак поднялись Гребенщиков и старшина группы Карнаухов. Поинтересовались, как себя чувствую. Ответил, что хорошо. Гребенщиков распорядился отнести в агрегатную щетку и рукавицы.

— В кубрик не спускайтесь, — посоветовал он. — Постойте на рострах, на ветру. Если начнет мутить — пойте

— Да я не умею.

— Ничего, — успокоил Карнаухов. — Никто слушать не будет. Главное — рот пошире открывайте, чтобы воздух внутрь проникал.

Я выполнил их совет. Простоял на рострах часов, пока не закоченел на ветру. И хотя шторм достиг пяти-шести баллов, чувствовал себя вполне сносно.

Тошнота и слабость появились только тогда, когда спустился в душный кубрик. Но к этому времени я настолько утомился, что почти сразу заснул. Утром вскопал отдохнувший и бодрый. УМЫЛСЯ, съел кусок хлеба с маслом в почувствовал, что качка на меня совсем не действует. Было даже интересно бегать по ускользающей из-под ног палубе, хватаясь то за один, то за другой предмет. Это напоминало какую-то спортивную игру. Каждую секунду можно было ожидать внезапного толчка…

Впоследствии мне довелось побывать на разных морях, приходилось попадать в самые сильные штормы, но морской болезнью я не страдал никогда. До сих пор верю, что этим я обязан главному старшине Карнаухову. Но его своеобразный метод действовал не на всех. Были радисты, прошедшие школу Карнаухова и все же страдавшие морской болезнью на протяжении многих лот. Спустя некоторое время я с удивлением узнал, что качку тяжело переносит мой командир отделения — Федор Гребенщиков. Однако он умел держать себя в руках и всегда точно выходил на вахту. Только по бледному лицу можно было понять, как Ему трудно. Иногда он принимал радиограммы, держа между ног ведро…

Двое суток бороздила «Вьюга» холодное штормовое море. Двое суток не прекращалась качка, хлестали волны, летели ядреные брызги, смешиваясь с дождем. Вода была и снизу, и сверху. Какое-то царство беснующейся воды. Но маленький корабль оказался сильнее стихии.

Возвращаясь из дозора, мы открыли вахту на ультракоротковолновой радиостанции. С помощью Гребенщикова я связался с постами СНиС и впервые принял и передал несколько радиограмм.

А когда сторожевик стал к причалу, главный старшина Карнаухов принес ленточку, на которой было золотом оттиснуто название корабля, вручил ее мне и поздравил с первым выходом в море.

Повезло мне — хорошие попались старшины, с большим опытом. И к командиру нашего сторожевика Игорю Кирилловичу Кузьменко я как-то сразу проникся уважением. Он был высок ростом, немного сутулился: казалось, всегда опасается задеть головой подволок. Небольшие черные усы придавали ему солидность. Выглядел он старше своих лет. И не только из-за усов. Не было в нашем капитан-лейтенанте той лихости, которая свойственна молодым командирам кораблей, не умел он блеснуть внешней, показной стороной.