Владимир Ушаков – Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды (страница 2)

Хлопок входной двери прозвучал как выстрел. Контрольный.

Рыбалка началась.

В суд мы с мамой пошли пешком. Шли по морозу, снег скрипел под ботинками: хруст-хруст, хруст-хруст. Как обратный отсчет. Между нами висело тяжелое, ватное молчание. Мы пытались разбавить его пустыми фразами о погоде, о гололеде, но слова падали в снег мертвыми птицами, не долетая до ушей.

В глубине души теплилась надежда. Глупая, наивная надежда зависимого человека, который привык выкручиваться. Адвокат до последнего пел в уши сладкие песни:

«Не переживай, будет условно. Максимум – условка. Ты же не барыга, характеристики хорошие».

Я цеплялся за эти слова. Основания верить были. Явного сбыта не было, за руку с мечеными купюрами меня не ловили. Вся эта история была грязной, липкой и шитой черными нитками с самого начала.

Мы шли по хрустящему снегу, а у меня перед глазами всё еще стояла та квартира… Вонь химии перебивала морозный воздух. Память услужливо подкидывала картинки. Квартира, пропитанная невыносимой, едкой химической вонью, от которой слезились глаза и першило в горле. Мы готовили эту дрянь вместе с подельником. Адская кухня, где люди добровольно превращали себя в гниющие заживо трупы. Когда в дверь начали ломиться – тяжелые, властные удары, от которых сыпалась штукатурка, – сработал рефлекс. Я схватил приготовленную отраву и швырнул в открытую форточку. Улики улетели. Чисто.

А он – нет. Он замешкался. Или сделал вид.

Во время досмотра у него в кармане нашли эту дрянь. Оперативник, брезгливо морщась, словно держал дохлую крысу, сунул ему находку под нос:

– Откуда?

И мой «друг», человек, с которым мы делили одну медленную смерть, просто кивнул на меня.

Всё оказалось до тошноты просто. Хоть мы и находились в одной яме, именно его показания превратили моё употребление в статью 228, часть 2 – сбыт. Особо тяжкая.

Сидя на скамье подсудимых, я был слеп. Я не знал тогда, что моего «друга» задержали с поличным еще раньше. Ему предложили классическую сделку: ему скащуха в обмен на мою голову.

Весь этот процесс был не судом, а дешевым спектаклем, где он играл по сценарию оперов, которым нужно было закрыть «палку» к концу года. Истина открылась гораздо позже. И, как ни странно, сейчас я его даже не виню. Если бы тюрьма тогда не вырвала меня из этого круга, я бы уже давно сгнил в земле. В прямом смысле. Я видел, что эта химия делала с людьми. От меня бы остались только кости. Но в тот момент я этого не понимал и, как утопающий, цеплялся за соломинку адвоката: доказательств сбыта нет, есть только слова зависимого человека, готового на всё ради свободы. Слово против слова.

Зал суда. Липкая духота, пахнет старой бумагой и пылью. Клетка, пока еще пустая. Я сижу рядом на скамейке, сзади сидит мама. Ладони потные. Сердце бьется где-то в горле, мешая дышать.

Судья – женщина с каменным лицом, которому всё равно, кого сажать. У нее, наверное, борщ дома стынет или внуки ждут, а тут я. Она читала приговор быстро, бубнила, проглатывая окончания, как скучный текст инструкции к холодильнику.

Я слушал, выхватывая отдельные фразы, ожидая заветного слова «условно».

«Ну же… Скажи это. Давай. Условно. Три года условно. И мы пойдем домой».

Судья набрала воздуха в грудь.

– …признать виновным… пять лет лишения свободы с отбыванием наказания в колонии строгого режима. Взять под стражу в зале суда.

Удар молотка. Бам.

Этот звук расколол реальность.

Пять лет. Строгий режим. Эти слова упали, как камни в воду. Сначала пошли круги тишины, и только потом донесся звук – всхлип мамы. Адвокат отвел глаза, пряча взгляд в документах, начал суетливо собирать бумаги в портфель.

Заплакала мама.

Это был не крик, а сдавленный, полный нечеловеческой боли всхлип. Будто из нее выдернули стержень. Этот звук ударил меня сильнее, чем приговор. Внутри всё оборвалось. Стыд, жгучий, как кислота, затопил сознание. Я вдруг отчетливо, до рези в глазах понял, что натворил. Не перед законом – плевать на закон. Перед ней.

Я, здоровый лоб, привел свою мать в этот казенный дом, чтобы она смотрела, как на меня надевают железо. Она потянулась было ко мне – поправить сбившийся воротник, привычным материнским жестом, но рука замерла на полпути и бессильно упала. Пальцы мелко дрожали. Этот вид её беспомощности и звук плача за спиной стали самым страшным наказанием. Страшнее любой решетки, страшнее любой зоны.

Ко мне подошли конвойные. Двое. Крепкие, равнодушные.

– Руки перед собой.

Щелчок наручников – сухой, металлический, хищный звук. Клац. Холодная сталь впилась в запястья. Вот и всё, сынок. Папу поймали. Клёв удался. Теперь я не человек. Я – спецконтингент.

Я с трудом повернулся. Плечи ныли.

– Мам, возьми, – я кивнул на телефон, который конвойный разрешил отдать. – Мне его не пропустят.

Она взяла его дрожащими руками, прижимая к груди, как драгоценность, как частичку меня.

– Не плачь, – выдавил я, чувствуя ком в горле размером с кулак. Язык не слушался. – Всё будет хорошо. Я вернусь.

Конвойный толкнул меня в плечо. Не грубо, но настойчиво:

– На выход.

Я шагнул в темный коридор, унося с собой звук маминых слез и улыбку сына, который думал, что папа просто поехал ловить рыбу.

Следом лязгнул засов. Дверь захлопнулась, наглухо отсекая меня от солнца, от снега, от жизни.

В этот момент мой «билет на рыбалку» был окончательно погашен. Мне казалось, что хуже уже быть не может, что я достиг дна, и теперь наступит долгая, тягучая тишина.

Но я не знал главного: система не любит пауз. Она любит движение. И мясорубка только начинала вращаться.

Глава 3. Этап. Попова 22

Первые три дня в СИЗО я не жил. Я горел.

Это была ломка. Жесткая, сухая, без единой таблетки, без малейшей надежды на медицинскую помощь. Организм, лишенный привычного яда, объявил мне тотальную войну.

Кости дробили в промышленных тисках. Суставы выворачивало так, будто невидимый палач медленно, с наслаждением крутил ручку лебедки. Хруст. Натяжение. Боль. Мышцы сводило судорогой – хотелось лезть на стену, грызть бетон, выть зверем.

Я метался по шконке. Простыня – мокрая насквозь, хоть выжимай. Пот не липкий – едкий, как кислота. То провал в ледяную яму, то костер. Зубы стучат. Губы в кровь. Времени не существовало. Минуты растягивались в часы. Была только бесконечная, пульсирующая тьма и тело, которое стало моим главным врагом. Сокамерники смотрели с мрачным пониманием, отводили глаза. Помочь нечем. Здесь каждый выживает в одиночку. Я остался один на один со своим зверем.

Когда на четвертые сутки физическая боль отступила, оставив после себя выжженную пустыню, рубильник упал вниз. Темнота.

Следующую неделю я проспал. Сутками. Запоем. Глаза открывались только на проверку и баланду. Глоток безвкусной жижи – и снова провал. Анабиоз. Тело, умнее разума, отключило сознание, пытаясь накопить крупицы сил перед тем, что ждало впереди.

Пробуждение ударило обухом.

Я вернулся, но тело мне больше не принадлежало. Мышцы – вата. Координация – ноль. Чувство будто я столетний старик, запертый в оболочке молодого парня.

В камере шептались: «Этап».

Слово висело в воздухе, тяжелое, как могильная плита. Этап – это шаг в бездну. Неизвестность всегда страшнее тюремных стен. Я лежал, сверлил взглядом серый потолок. Воображение, больное и воспаленное, рисовало картины одну мрачнее другой.

Вскоре его объявили.

Встать с нары оказалось подвигом. С ногами творилось что-то жуткое. Боли нет. Чувствительности – тоже. Ступни объявили забастовку. При ходьбе я пытался наступить сначала на пятку, как это делал раньше, но получалось только на носок. Ощущение сюрреалистичное. Будто кто-то огромный, невидимый, подошел сзади, схватил за шкирку и приподнял над полом. Я висел в его хватке. Носки скребут бетон. Пятки в воздухе. Гравитация сломалась.

Я превратился в сломанную марионетку. Передвижение – только на цыпочках. Мелкие, семенящие шажки. Моя походка теперь пугающе напоминала движения человека с диагнозом ДЦП. Баланс – на честном слове. Шаг. Качнулся. Устоял. Еще шаг..

Нас было двое. Автозак проехал к аэропорту, миновал КПП и выкатился прямо на летное поле.

Двери распахнулись. Удар холода. Резкий запах керосина забил ноздри.

Прямо перед нами – самолет. Огромная белая птица. Гражданский лайнер. Возле трапа никого, только техники в жилетах. Посадка еще не началась.

– Вверх, пошел! – команда конвоя хлестнула, как кнут.

Трап. Металл скользкий. Ветер рвет одежду.

Я – на цыпочках. Ступенька. Еще одна. Икры горят огнем. Дыхание с хрипом вырывается из груди.

Мы вошли в пустой салон.

Тишина. Стерильная, мертвая тишина. Ровные ряды кресел, чистые подголовники. Воздух пах пластиком и химической свежестью, еще не испорченный дыханием сотен людей.

Конвой провел нас в самый хвост.

– Сесть. Не дергаться.

Нас утрамбовали в последний ряд. Наручники не сняли. Колени уперлись в спинку переднего кресла. Мы сидели в этой звенящей пустоте, как два грязных пятна на белоснежной скатерти. Ждали.

А потом началось вторжение.