Владимир Торин – Тайны старой аптеки (страница 5)
Джеймс взялся за шпингалет и, ненароком бросив взгляд в окно, замер.
Внизу, у газетной тумбы по-прежнему стоял констебль Тромпер. Он больше не курил папиретку, и его здоровенная фигура будто подтаяла, пожранная сгустившейся еще сильнее мглой. Неужели он стоял там все это время?!
Непроизвольно Джеймс поднял руку и помахал констеблю. Тот не ответил, да и вообще никак не отреагировал, продолжая сверлить молодого человека взглядом.
— Что ему от меня надо? — пробормотал Джеймс, и тут до него донесся крик:
— Ты смерти моей хочешь?!
Он вздрогнул и обернулся: судя по всему, вопила немолодая женщина, и Джеймс сразу же понял, кому принадлежит этот режущий уши, каркающий голос.
Снова глянув в окно, он с удивлением понял, что констебля Тромпера внизу больше не было, словно туман полностью его сожрал.
— Это неприемлемо! — каркнули снова. — Недопустимо!
Джеймс спрятал Пуговку под кровать и направился к двери. Приоткрыв ее, выглянул в коридор. Крики доносились из ближайшей к лестнице, которая вела на третий этаж, комнаты.
Молодой человек осторожно вышел в коридор. Дверь комнаты у лестницы была приоткрыта, на ковровую дорожку тек грязно-бурый свет. На цыпочках подкравшись к двери, Джеймс вжался в стену и превратился в слух.
— Не буду я принимать никакие пилюли, Лемюэль! — вопила старуха. — Я знаю, что ты пытаешься сделать! Задобрить меня не выйдет!
— Но, мадам…
— Я уже сказала! Никаких неожиданно появившихся на пороге кузенов! Ты сам знаешь почему!
Лемюэль продолжал увещевать:
— Но он ведь только приехал и никого здесь не знает. Вы же читали метеорологическую сводку. На днях обещают туманный шквал. Мы не можем выдворить его на улицу накануне туманного шквала!
— Прекрасно можем! — заявила старуха. — Мой добрый друг, господин Жибер, владеет меблированными комнатами — твой этот кузен незваный вполне может отправиться туда. Господин Жибер будет рад очередному крысюку с чемоданом. Он вообще очень гостеприимный и душевный человек.
— Мадам, если бы вы показали мне письмо, когда оно пришло…
— Не смей меня винить, Лемюэль! — каркнула старуха.
— Мадам, но мы не можем допустить, чтобы одну из семейных аптек продали конкуренту. Только представьте, если бы Медоуз заграбастал «Горькую Пилюлю»…
— Кто знает, может, он и превратил бы эту дыру в нечто приемлемое.
— Вы ведь не серьезно, мадам!
Старуха издала что-то нечленораздельное, после чего уже внятно добавила:
— Твой кузен знает, чем ты занимаешься по ночам?
— Нет, мадам, но…
— А как же Хелен? Ты подумал о бедняжке?
— Я предупредил Джеймса, — ответил Лемюэль. — Он знает о правилах…
— Ты болван, Лемюэль! Подумать только! Из-за твоей слабохарактерности мы рискуем…
Лемюэль что-то быстро зашептал, и Джеймс, как ни вслушивался, не смог разобрать ни слова.
— Надейся, что все будет так, как ты говоришь, Лемюэль, — все еще раздраженно проворчала старуха, когда аптекарь договорил, но было ясно: то, что сказал аптекарь, ее если не убедило, то как минимум успокоило. — Следи за ним. Не спускай с него глаз. Столько хлопот ты на меня взвалил! Ты меня очень огорчил, Лемюэль.
— Я знаю, мадам.
Скрипнули половицы — судя по всему, аптекарь направился к двери.
— Не так быстро, Лемюэль! — прикрикнула старуха. — Где мои пилюли для хорошего настроения?! Давай их сюда! И на этот раз двумя ты не отделаешься!..
…В восемь часов вечера мадам Клопп принесла ужин. Чем-то похожая на старый предмет мебели в чехле, она зашла в комнату Джеймса, держа в руках поднос, на котором стояла исходящая бурым паром тарелка (на тарелке что-то извивалось), рядом с ней стояли зеленое яйцо на подставке и чашка с чем-то, что явно пытались выдать за чай. Также в ужин входила пара корок хлеба, с виду таких сухих, что и волчий капкан обломал бы на них свои зубчики.
— Вкуснейший и наваристейший ужин для милого родственничка, которого мы так ждали, — проскрипела старуха, поставив поднос на комод.
— Бла… благодарю, мадам, — запинаясь, ответил Джеймс. Рядом с тещей аптекаря он чувствовал себя ребенком, которого вот-вот выпорют. И все же, кивнув на поднос, он решился уточнить: — А что это?
Джеймс с тревогой оценил то, что плавало в тарелке: извивающиеся стручки походили на коричневых червей.
— Это печеные шелкопряды. По рецепту моей матушки. Они скоро прекратят шевелиться.
Старуха с явным удовольствием уставилась на Джеймса, ожидая, что тот поморщится, но кузен Лемюэля держался как только мог.
— Выглядит и правда вкусно, — солгал Джеймс.
— Что за вздор! Вкус — это не то, что ощущают глазами!
Мадам Клопп полностью соответствовала тому, как Джеймс ее себе представлял: это была сгорбленная пожилая женщина в выцветшем полосатом платье и длинной, почти до самого пола, вязаной шали. Ее взлохмаченные седые волосы выглядели так, будто их собрали из пакли; в них застряла дохлая муха. Крючковатый нос старухи походил на птичий клюв, толстый слой пудры не мог скрыть серость кожи и глубокие морщины. Из острого подбородка торчало два уродливых волоска, а из-под тяжелых сморщенных век выглядывали злые глаза, затянутые тонкой блёклой поволокой.
Но самым отвратительным и пугающим в мадам Клопп была ее неестественная натянутая, будто бы воротом, улыбка, обнажающая кривые коричневые зубы.
Джеймс ни на мгновение не обманывался, будто старуха улыбается, притворяясь приветливой. Эта женщина уж точно не имела склонности к притворству. Он предположил, что жуткая улыбка — следствие пилюль для хорошего настроения.
Впрочем, само настроение у мадам Клопп было не сказать, чтобы таким уж хорошим.
— Надеюсь, мой нерадивый зять сообщил вам, что здесь не гостиница, — сказала она. — Обычно мы не привечаем дальних родственников и прочих личностей, которым негде переночевать.
— Благодарю за то, что разрешили мне остаться. У вас… гм… доброе сердце, мадам.
Старуха глянула на него так, будто он ее оскорбил.
— Это все Лемюэль. Будь моя воля…
— Кузен очень добр.
— Да, он испытывает жалость к различным доходягам. — Мадам Клопп вытянула руку и ткнула скрюченным пальцем в тарелку, едва не обмочив в соусе кривой обломанный ноготь. — Они больше не шевелятся. Ешьте, пока не остыло.
— Сейчас, мадам? — неуверенно спросил Джеймс — есть в присутствии старухи ему совсем не хотелось, а уходить она явно не собиралась.
— Нет, на моих поминках. Ешьте, Джордж.
— Джеймс, — машинально исправил Джеймс и, нехотя взяв поднос, направился с ним к столу. Поставив его, он сел на краешек стула и взял вилку. А затем поднял взгляд — старуха пристально за ним наблюдала, сцепив руки на животе.
Шелкопряды в тарелке и правда уже не шевелились, но более съедобными выглядеть не стали. Сжав зубы от отвращения, Джеймс нанизал одного на вилку и медленно поднес ее ко рту. После чего снова глянул на мадам Клопп.
— Не отравлено, — сообщила она. — Яд не входит
Признаться, Джеймс не так боялся яда, как того, что ему предстоит съесть шелкопряда. Старуха выжидала — о, она явно приготовила эту мерзость, чтобы вынудить его проявить неблагодарность и отказаться от ужина, а затем обвинить в дурных манерах и, вероятно, попытаться выгнать.
«Нет уж, — подумал Джеймс. — Так просто вы от меня, мадам, не избавитесь!»
Он зажмурился и, открыв рот, быстро сунул вилку внутрь. А потом принялся жевать. Хруст. Это было самое отвратительное, что же касается вкуса… В первое мгновение Джеймс почувствовал жжение, а во второе, к своему удивлению, поймал себя на том, что блюдо странным образом довольно… обычное. Если не знать, что это такое, разумеется.
Осмелившись открыть глаза, Джеймс проглотил остатки шелкопряда и почти без страха взял следующего.
— Пересолила? — спросила мадам Клопп.
— Нет, мадам. Лучшие печеные шелкопряды, которых мне доводилось есть.
— Не буду желать приятного аппетита, а то еще понравится, — с явной досадой в голосе сказала старуха, и Джеймс кивнул, непонятно с чем соглашаясь.
Он надеялся, что теща аптекаря уйдет, но та, по-прежнему стояла на месте, сверля его взглядом.
— Чем вы занимались в Раббероте до того, как заполучили дядюшкину аптеку? Лемюэль сказал, что у вас в карманах пусто, как в камерах тюрьмы Хайд в висельный день.
Джеймсу не понравилось то, как она это сказала. Не ее мрачное сравнение, а «заполучили». Но он предпочел проигнорировать, чтобы ненароком не вызвать гнев старухи.