Владимир Торин – Молчание Сабрины 2 (страница 9)
– Беги!
И мистер Мэйхью бежал. Его экономка была сейчас далеко. И она не могла услышать по радиофору о том, что с ним происходило, потому что некому это было осветить. А он… он просто сгинет в Фли без следа, если его настигнут.
В какой-то момент путь мистеру Мэйхью преградила стена дома с чернеющими окнами второго и третьего этажей. И никакого тоннеля! Нет даже входа в подъезд!
Остановившись, мистер Мэйхью обернулся кругом и сделал то, что, вероятно, по мнению любого свидетеля всей этой сцены, следовало бы сделать уже давно: он выхватил из-под пальто револьвер.
Мистер Мэйхью видел в дожде приближающиеся силуэты преследователей. Видел черные туши тут и там. Выждав немного, он отпрыгнул в сторону, и в тот же миг на то место, где он только что стоял, плюхнулась блоха.
С грохотом, разлетевшимся по пустырю, пуля вырвалась из вороненого ствола и вонзилась ей в голову. Блоха безжизненной тушей рухнула набок.
Мистер Мэйхью не пощадил и второго шестиногого, и третьего. Он целился в головы, поскольку знал, что стрелять в блошиные тела, защищенные панцирем, нет смысла.
Грохотали выстрелы, пули находили свои цели – не зря мистер Мэйхью являлся почетным членом Клуба охотников-путешественников. И хоть попал он туда благодаря случайности, даже тамошние джентльмены-снобы не могли бы не оценить его меткость, присутствуй они здесь и сейчас.
«Недурно! Весьма недурно, сэр!» – несомненно, сказал бы кто-то из охотников клуба, увидев, как один из выстрелов мистера Мэйхью остановил очередную блоху в воздухе…
Одна из тварей, очевидно, считала себя умнее прочих. Вместо того, чтобы сразу напасть на беглеца с револьвером и получить свою пулю просто и без затей, она запрыгнула на карниз дома над его головой, намереваясь, видимо, соскочить вниз и раздавить мистера Мэйхью.
Вот только забредший в Фли человек с револьвером был не так-то прост. Не поворачиваясь, он вскинул руку с оружием в сторону карниза и нажал на спусковой крючок.
Меткая пуля настигла шестиногого.
Завалившись набок, блоха упала на землю в паре шагов от своего убийцы, обдав его фонтаном грязных брызг. Еще одна блоха приземлилась рядом с ним. Стремительным движением она вонзила в полу пальто мистера Мэйхью два похожих на крючья когтя-шпоры и притянула его к себе, намереваясь впиться пастью в лицо.
Патроны кончились, но мистера Мэйхью это обстоятельство, казалось, не особенно огорчило. Перехватив револьвер, он ударил блоху по морде рукоятью. Тварь завизжала и, отцепившись от пальто своего несостоявшегося ужина, попыталась нащупать передними конечностями кровавую рану на том месте, где недавно были ее глаза. Ослепшая блоха закачалась из стороны в сторону, сделала пару неуверенных шагов, как пьяный канатоходец, и взвизгнула, словно проклиная мистера Мэйхью. Вот только того уже рядом не было.
Мистер Мэйхью мчался вдоль стены дома. Его изнутри жгла надежда, что ворота из Гру-Каррс в той стороне, куда он бежит, ведь в ином случае…
Времени перезаряжать револьвер у него не было, впрочем, тот не особо ему сейчас помог бы, ведь, начав стрелять в ночном Фли, мистер Мэйхью совершил большую ошибку.
На крышах окружающих пустырь домов появились десятки блох. К Гру-Каррс прибывали все новые и новые шестиногие – выстрелы привлекли их со всех окрестностей.
За мистером Мэйхью началась уже не просто погоня, а настоящая охота. Дырявый Мешок стал ловушкой.
***
Сабрине не нравился дождь.
Талли Брекенбок так ей и сказал: «Тебе не нравится дождь. Отныне. – И пояснил: – Ты слишком дорогая и красивая кукла, чтобы мокнуть под ним. Несомненно, это не твоя заслуга, а просто факт. Бархат пропитывается влагой, его долго и сложно сушить, некоторые пятна и вовсе настолько коварны и невыводимы, что остаются навсегда. И не стоит забывать о волосах! Ты себе даже представить не можешь, дорогуша, что такое – сушить кукольные волосы! Ты же не хочешь походить на дохлую крысу, верно? А еще и краска… В общем, даже думать забудь о том, чтобы мокнуть под дождем, уяснила?»
Прежде, чем выставить Сабрину из фургончика, Талли Брекенбок вручил ей зонт. Кукле достался зеленый (очевидно, под цвет ее платья) зонтик с узором в виде рыжей (очевидно, под цвет ее волос) спирали.
И вот так она оказалась под дождем, устроившись на сундуке в тупике Гро. За ее спиной возвышалась зеленоватая стена дома – вся в обрывках старых афиш. Среди этих афиш висел фонарь.
Кукла не шевелилась, и со стороны могло показаться, будто она попросту выключилась, но на деле Сабрина наблюдала. И наблюдала она за дверью полосатого фургончика, соседствующего с бордовым Брекенбоковским домом на колесах. Фургончик этот был очень стар и потерт: краска на вертикальных синих и зеленых полосах во множестве мест облупилась, стекло в круглом окошке двери отсутствовало – его заклеили газетами. Сквозь щели изнутри в мокрую габенскую ночь пробирался тусклый свет.
Гуффин заперся там сразу, как получил свою странную посылку на воздушном шарике, и за все время покидал фургончик лишь один раз.
«Что же он там делает?» – с тревогой думала кукла.
Сабрине оставалось лишь гадать. А еще – переживать и надеяться, чтобы этот подлый человек не испортил ее Механизм.
Она глядела на фургончик Манеры Улыбаться и выжидала. Гуффин рано или поздно выйдет оттуда, и тогда она попытается пробраться внутрь и стащить Механизм. Когда она вернет его, ничто не помешает ей сбежать отсюда, а потом…
А что «потом», она не думала – все ее мысли сейчас были привязаны к той небольшой латунной штуковине, которую сжимали ее пальцы, когда она пришла в себя. Непонятная, необъяснимая вещь. Что же она такое? Почему ее тянет к ней? Почему она не может думать ни о чем, кроме как о том, чтобы вернуть ее?
–
Сабрина забыла, что там дальше. Она опустила взгляд на клочок бумаги, который держала в руке. Бумага была вся исписана кривым, шатающимся и заваливающимся, как пьяный шут, почерком пьяного шута Талли Брекенбока.
–
Сабрина учила свою роль.
Пьеса «Замечательная и Невероятная Жертва Убийства» была очень сложной. В ней таилось много боли, жестокости и мрачных красок. В каждой реплике прослеживались безумие и прорывающееся наружу отчаяние Талли Брекенбока. Пьеса была продумана до мельчайших подробностей, и при этом она рассказывала историю, которая запросто могла однажды произойти в действительности.
Сабрина надеялась, что описанные в пьесе события никогда не происходили на самом деле и что все это просто вымысел, поскольку ужасы и роковые события, подстерегавшие главную героиню, Бедняжку, по-настоящему пугали. Но больше всего Сабрину пугало то, что играть жертву убийства ей предстояло вместе с Манерой Улыбаться, жестоким и безжалостным человеком – настоящим убийцей, который так хладнокровно вышвырнул из корзины воздушного шара бедного Джейкоба.
Манера Улыбаться… В эти самые мгновения он, вероятно, претворял в жизнь ужасный злодейский план и, возможно, намеревался убить еще кого-то…
Сабрина пыталась исподволь предупредить Талли Брекенбока, но тот не понял ее намеков или же сделал вид, что не понял. Еще там, в фургоне, он сказал:
– Вот ведь мерзавец.
– Что?
– Он улыбается… – будто сам себе ответил шут. – С каких это пор он улыбается?
Сабрина помнила, как Гуффин улыбался, когда убил бедного Джейкоба. Но она не могла об этом сказать. Хотя это ведь не значило, что Талли Брекенбок сам не мог догадаться! От нее требовалось лишь немного помочь ему.
«Точно! – подумала Сабрина. – Брекенбок все сам поймет, а я и не причем. А Гуффин не сможет сломать Механизм, когда злой хозяин балагана заявится к нему в фургончик со своей плетью и помешает всем его планам. Нужно только успеть заполучить Механизм раньше Брекенбока…»
– Он действительно никогда прежде не улыбался? – спросила кукла, пристально глядя в спину стоявшего у окна шута.
Талли Брекенбок молчал и скрипел зубами. Почтовый воздушный шар под проливным дождем тем временем все ниже и ниже опускался, приближаясь к его нелюбимому и весьма подозрительно себя ведущему актеру, и вскоре бандероль наконец оказалась в руках адресата.
– Что же ты задумал? – прошептал Брекенбок, глядя на то, как Гуффин отвязывает коробку от шарика. – Что ты задумал?
– Задумал? – осторожно спросила Сабрина.
– Именно так! – Задернув шторки, шут развернулся и подошел к ней, топая ходулями. – Знаешь, как бывает: человек валяется на кровати и от безделья о чем-то раздумывает, что-то себе придумывает, много чего надумывает, кое-что додумывает, иногда позволяет себе взять и удумать что-то, но ему все мало. Ему надо что-то делать со всеми этими непотребными мыслишками, которые заполонили его головешку и лезут наружу. И тогда он начинает задумывать! Сперва у него появляется идея. Глупая, разумеется. Но он почему-то убеждает себя, что ничего глупого в ней нет. И начинает ее воплощать. Это и называется «задумать».