Владимир Торин – Молчание Сабрины 2 (страница 40)

– Да уж… великие свершения… – проворчал он. – Куда там! Я весь в работе – головы поднять некогда. Не покладая рук забрасываю уголь в топку. Вы прочитали все, что я просил?

Джентльмен в цилиндре медленно опустил руку и постучал пальцами по стопке лежавших рядом газет.

– Разумеется. Ознакомился, пока вы спали. Хотя ваш храп меня постоянно отвлекал.

– И что вы думаете?

Джентльмен в цилиндре взял верхнюю газету из стопки. Это была вчерашняя Тремпл-Толльская «Сплетня». Окинув передовицу лишенным какого бы то ни было интереса взглядом, он сказал:

– Я заинтригован.

– Заинтригованы? Это уже что-то…

Джентльмен в цилиндре сделал вид, будто не различил насмешки в голосе шута.

– Мрачные дела творятся. Над Габеном сгустились тучи.

Гуффин в первый миг даже поморщился от той театральной драматичности, с которой прозвучали слова его собеседника, а потом вспомнил, где они с ним находятся. Драматичность и театральность были вполне уместны в доме на колесах посреди уличного балагана. И все же он не смог не ответить:

– Ну конечно, тучи сгустились – сейчас ведь осень. Самая тучная пора.

– Вы хотите услышать мое мнение касательно того, что творится?

– Само собой, нет. Думаю, у вас неоднозначное мнение.

Джентльмен в цилиндре кивнул, и Гуффин спросил:

– Что вы будете делать, когда покинете балаган и Фли?

– Скажем так, меня ждет… встреча.

– Встреча, да, – усмехнулся Гуффин. – А меня ждет пьеса. Ждите здесь. Я выпровожу этих недоумков и вернусь за вами. Они не должны вас увидеть. Никто не должен вас увидеть.

– Я помню. Вы говорили об этом.

Гуффин натянул пальто, бросил угрюмый взгляд на собеседника и покинул полосатый фургончик…

…Последний стул встал с правого края последнего ряда напротив сцены. Проныра придирчиво оглядел его, чуть поправил и плюхнулся сверху.

– Мне все это не нравится, милый мистер Проныра, – прошамкал Заплата, усевшись на стул по соседству.

Проныра не ответил. Он про себя пересчитывал стулья: десять рядов по шесть стульев в каждом – итого шесть десятков стульев. Задание, которое выдал им с Заплатой Гуффин, было выполнено.

Переулок и впрямь начал напоминать театр.

Сцена была сколочена – она подходила вплотную к стене дома, в которой чернела низкая дверь, – на памяти Проныры эта дверь никогда не открывалась, и на ней висел большой ржавый замок. У тыльной части сцены, у самой стены, рулонами лежали свернутые задники с видами города, комнат и кабинетов. По бокам, образуя искусственные стены закулисья, выстроились старые шкафы, ящики и сундуки.

– Я не понимаю, – продолжил Заплата, – зачем ему все это. Я думал, раз длинноногий хмырь мертв, никакой пьесы не будет. Так зачем он заставил нас стульчики расставлять?

– Эти вопросы, Заплата, до добра не доведут, – ответил Проныра. – На твоем месте я бы не лез в планы мистера Гуффина. Будь благодарен за то, что тебя предупредили, и ты не отведал вместе с остальными чудесный завтрак мадам Бджи, иначе сейчас валялся бы, как и прочие, под кухонным навесом.

– Я благодарен! – воскликнул Заплата, бросив испуганный взгляд под указанный навес. – Но я никак в толк не возьму, что творится. Милый мистер Манера Улыбаться хочет поставить пьесу? Но как он это сделает без Брекенбока и прочих?

Проныра стянул с носа очки и принялся вытирать их об уголок жилетки. Он и сам терялся в догадках. После завтрака бывший адвокат пытался вызнать у Гуффина, что тот задумал, но шут сказал лишь: «Не твоего ума дело, Проныра! Вы с Заплатой должны расставить стулья. Не задавай вопросов, делай, что велено, и скоро ты получишь то, что я тебе обещал». На вопрос, когда это произойдет, Гуффин не ответил, лишь поморщился, сплюнул в грязь и отправился в свой фургончик.

Проныра боялся. Он выполнил поручение – отравил всех, и теперь его тревожила едкая, как растворитель для чернил, мысль: «Как бы этот злобный выродок не решил еще и от меня избавиться. Как жаль, что я так и не получил никаких гарантий!»

Между тем его нисколько не мучила совесть из-за того, что он совершил: у адвокатов в Габене совести не бывает.

Напялив на нос очки, он чихнул.

– Я-то думал, – сказал неугомонный Заплата, – что, когда мы избавимся от Брекенбока, нам не нужно будет больше участвовать в дурацких пьесках. Ненавижу пьески!

– Обожаю пьески! – раздался голос за спиной, и Проныра с Заплатой вскочили на ноги.

Гуффин подкрался совершенно беззвучно. Судя по его виду, он не особо выспался.

– Мы расставили все стулья, милый мистер Манера Улыбаться, – сообщил Заплата. – Но тут такое дело…

– Что еще за дело? – раздраженно спросил Гуффин.

– Милый мистер Проныра не понимает, зачем это все нужно.

Проныра покосился на Заплату – тот не упустил случая солгать и переложить на него возможный гнев Гуффина, – но при этом ничего не сказал: он и правда не понимал.

– Дорогой мой Заплата, – утомленно начал шут, – ваше с Пронырой недоумение мне понятно. Что ж, я отвечу – вы заслужили все узнать.

Проныра с Заплатой невесело переглянулись – оба приготовились к порции скрипящей на зубах отборнейшей лжи.

– Неужели вы думали, что, избавившись от Брекенбока, мы просто все бросим? – приподняв бровь, спросил Гуффин. – Так вот, ничего бросать мы не станем. Теперь это мой балаган, и я сделаю то, за чем балаганы и нужны. Я поставлю пьесу. Разумеется, вы даже не догадывались, что идея о том, чтобы поставить «Замечательную и Невероятную Жертву Убийства» принадлежит мне.

– Вам?! – в один голос воскликнули прихвостни.

– Мне, – самодовольно осклабился шут. – Именно я вложил в голову Брекенбока мысль ее поставить. И я ее поставлю. Так как сам ее вижу. Я избавился от различных бездарностей, вроде Марго Треппл, раздобыл нам идеальную актрису на главную роль. Внес кое-какие правки в сценарий – теперь спектакль заиграет новыми красками.

– Но ведь Брекенбок сам все придумал, – возразил Проныра. – Я был тогда под кухонным навесом и своими ушами все слышал. Мадам Шмыга увидела в своем шаре, как мы ставим эту пьесу, и Брекенбок решил воплотить предсказание в жизнь.

Гуффин молчал, слушая бывшего адвоката, и так выразительно на него глядел, что тот и сам все понял: мнимое предсказание было спланировано.

– Кажется, Брекенбок единственный, кто верит в дар мадам Шмыги, – сказал Манера Улыбаться.

– Я тоже верю, – вставил Заплата, но его слова проигнорировали.

– Допустим, – упрямо сказал Проныра. – Но зачем вам эта пьеса? В чем ваша выгода?

– О, моя выгода… Кто я, по-твоему, Проныра? Я – шут. Я должен блистать. Я хочу оваций. Я их заслуживаю. Брекенбок всегда загребал себе всю славу, и мне надоело быть на побегушках, надоело получать плетью и слушать пренебрежение и критику своей игры. Он постоянно отбрасывал на меня свою треклятую тень. Но теперь у него нет тени. С того момента, как я попал в этот балаган, я знал, что однажды он станет моим. Брекенбок плохо им руководил. Брекенбок бездарность. Это будет событие! «Балаганчик Манеры Улыбаться» покажет свой первый спектакль! И, помяните мое слово, это будет громкая премьера! Лучшая пьеса, поставленная в Габене за многие годы! Зрители умрут от восторга!

Проныра, сам опытный лжец, понял, что Гуффин лжет. Дело было не только в отсутствии признания Манеры Улыбаться или в его желании встать во главе балагана. Он уже раскрыл было рот, чтобы вслух усомниться в словах шута, но тот резко вскинул руку.

– Хватит! – оборвал любые вопросы Гуффин. – Если вы хотите получить то, что я вам обещал (личный фургончик и должность в конторе), вы всё безукоризненно исполните. Если ослушаетесь меня… – Его тон стал угрожающим. – Я вам не Брекенбок с его напускной картонной злобой, я вас плеткой бить не стану. Поверьте, если вы испортите мою пьесу, вы будете мечтать о том, чтобы с вами случилось то, что случилось со старой труппой.

– Но как мы справимся без остальных? Их роли очень важны. Нас ведь осталось… – Проныра быстро пересчитал в уме, – всего пятеро. Это с учетом мадам Шмыги, на которую лично я не стал бы полагаться, и…

– О, не переживай об этом, Проныра, все идет, как задумано, а пока нужно сделать последние приготовления. Этот гардероб… – он ткнул пальцем в шкаф, который стоял с левого края сцены, – его нужно передвинуть.

Не прибавив ни слова, Гуффин запрыгнул на сцену и жестом велел Проныре с Заплатой исполнять приказ. Те, морщась от досады, все сделали, и вскоре шкаф уже стоял на два фута левее от своего прежнего местоположения. По мнению прихвостней, разницы не было никакой, но спорить и испытывать терпение нового хозяина балагана они не решились.

– А что делать с вывеской? – спросил Проныра. – Нам ведь теперь нужна другая?

Гуффин задрал голову и, уставившись на вывеску, пожевал губами.

– Конечно, мы ее сменим. Это уродство отправится в печь мадам Бджи, а его место займет новая прекрасная вывеска, на которой будет изображен мой зонтик. Но это потом… – Он опустил взгляд. – Пока что у меня для вас есть еще одно поручение. Нужно повесить задники. Отправляйтесь на поиски веревок.

– Но где мы их найдем?

– Меня это не волнует. Где-то да отыщите. Должны же в Фли где-то плохо лежать веревки. Вперед!

Проныра с Заплатой понуро спустились со сцены и побрели к выходу из переулка.

– И пошевеливайтесь! – крикнул им вслед Гуффин. – Через час задники уже должны висеть!