Владимир Торин – Молчание Сабрины 2 (страница 3)
И тут Сабрина неожиданно отметила на придвинувшемся лице хозяина балагана то, на что не обращала внимания прежде: едва проглядывающие под гримом отпечатки старого горя, следы потерь и невероятную усталость. Также она заметила след – или в данном случае – клеймо таланта. Таланта к созиданию. Ей показалось, что жуткий грим, отталкивающий колпак и нарочито отвратительные гримасы скрывают за собой неуемную фантазию, живой ум и еще нечто, чего она никак не могла разгадать.
Сабрину вдруг посетила мысль, а не рассказать ли все, что знает, Брекенбоку. Быть может, тот схватит Гуффина и отберет у него ее Механизм…
«Нет! – одернула себя кукла. – Брекенбок мне не помощник: кто знает, вдруг он захочет оставить Механизм себе!»
– Но почему вы ничего не сделаете? – тем не менее возмущенно спросила она. – Джейкоб подозревал и молчал! Вы подозреваете и молчите!
Хозяин балагана хмыкнул.
– Я мог бы схватить Гуффина, привязать его к стулу и даже побрызгать ему в глаза луковым соком, но это бессмысленно. К твоему сведению, дорогуша, шуты никогда ни в чем не признаю́тся. Только если им не становится больно. Но даже тогда им нельзя верить. И еще кое-что… Мне ведь нужно готовить пьесу! И как, скажи на милость, я это сделаю без своего главного актера?
Брекенбок осторожно коснулся кисточкой скулы Сабрины. Кремовая краска легла на заделанную трещину идеально, как будто никакого повреждения и не было.
Сабрине стало щекотно.
– Терпи, – велел шут, высунув свой черный язык. И Сабрине не оставалось ничего иного, кроме как терпеть.
Делая мазок за мазком, Брекенбок бормотал себе под нос что-то бессвязное, как будто читал стишок задом-наперед – кажется, он о чем-то размышлял…
Сабрина отвела взгляд в сторону, и он упал на стопку книг, стоявшую на письменном столе. Кукла прочитала названия на корешках:
В самом низу стопки лежала очень старая книга в черной обложке. Сабрина незаметно даже для себя прочитала название вслух:
–
Брекенбок, услышав это, сперва вздрогнул, а затем издал яростное: «Ааррагх!»
– Хватит обшаривать своими пуговичными глазенками мои вещички! – Он схватил Сабрину за подбородок и повернул ее голову к себе. – И вообще – не мешай мне: хочешь, чтобы я испортил твою мордашку? Нет уж, не хочешь… Еще нужно подкрасить твои губы. – Откупорив баночку с зеленой краской, Брекенбок макнул в нее кисточку, при этом он прикусил желтыми зубами кончик языка от сосредоточенности – ему предстояла очень кропотливая работа. – Красивые губки – такие тонкие, такие длинные… почти как у меня. А этот чудный носик и… – Он вдруг замолчал и нахмурился. – Постой-ка… – Брекенбок отстранился и, прищурившись, начал пристально оглядывать ее лицо, будто в поисках какого-то изъяна. – Не может такого быть…
Сабрина не понимала. Он глядел на нее как-то иначе – словно вдруг увидел впервые. В его глазах читались удивление, неверие, непонимание.
Отстранившись и швырнув кисточку в чемодан, Брекенбок быстро поднялся на ноги и направился к письменному столу. Склонившись над ним, он выдвинул один из боковых ящиков и принялся в нем рыться. Кукла видела, что он перебирает газетные вырезки.
– Где же я тебя… – бормотал шут, – где я тебя видел?..
Сабрина боялась пошевелиться. Кажется, у хозяина балагана приключился очередной приступ безумия. Она неожиданно поняла, что самое страшное в Талли Брекенбоке – это его непредсказуемость: только что он ее чинил, но перед этим готов был бросить в камин, и кто может знать, что придет ему в голову еще через минуту.
Наконец, Брекенбок нашел то, что искал. Пальцы, заляпанные краской, сжимали небольшой бумажный квадратик. Шут поднял свою находку на уровень лица Сабрины и отодвинул газетную вырезку немного в бок, сравнивая. Кажется, на ней был кто-то изображен.
– Как такое может быть? – Хозяин балагана выглядел потрясенным – его пальцы, сжимающие краешек газетной вырезки, дрожали.
Кукла не выдержала:
– Что «может быть»? – спросила она, покосившись на плеть, лежащую возле руки Брекенбока, но тот не торопился ее брать.
– Как тебя зовут, кукла? – спросил шут.
– Сабрина, – недоуменно ответила Сабрина. – Я ведь уже говорила. Когда вы спросили мое имя и велели называть вас «господин Брекенбок».
– Да-да, я помню, – ворчливо ответил хозяин балагана. – Как твоя фамилия?
– У меня нет фамилии… просто Сабрина. – Она удивилась: – А разве у кукол бывают фамилии?
– Если это часть имени самой куклы, – пробурчал Брекенбок. – Например, кукла Мистер Тамникус или кукла Мэри Пью. Ты уверена, что у тебя нет фамилии, вроде… – он выжидающе замер, надеясь, что кукла продолжит.
– Вроде? – спросила она.
– Неважно, – разочарованно сказал шут.
Сабрина ничего не понимала. На воздушном шаре Гуффин сказал, что ее сделали точь-в-точь похожей на… он так и не признался, на кого. Некий важный господин, который, по словам Манеры Улыбаться, намного хуже него, велел кукольнику Гудвину создать чью-то точную копию, и тогда Хозяин создал Сабрину. А шут в зеленом пальто забрал ее из лавки прямо перед тем, как она должна была попасть к этому важному господину. И это все как-то связано с морем и кораблями. А Брекенбок… он ее… узнал?
– Что вы нашли, господин Брекенбок? – спросила Сабрина.
– Неважно, – повторил хозяин балагана и спрятал вырезку в тот же ящик, из которого ее и извлек. Ящик с грохотом захлопнулся.
Шут вернулся к кукле. Настроение хозяина балагана переменилось, будто стрелка на трамвайных путях. В его движениях теперь проскальзывала неуверенность. При этом Брекенбок явно пытался сделать вид, что все по-прежнему. Он достал из-под стула банку, на четверть заполненную вязкой желтоватой субстанцией, в которой застряло множество похожих на сверчков насекомых.
– Нужно вернуть на место несколько оторванных рыжих прядей, – пояснил он. – Ну а ты пока можешь рассказать что-то о себе – мне не помешает узнать ту, кто вскоре будет исполнять главную роль в моей пьесе. Если, конечно, Гуффин не запретил тебе говорить и это. Мне любопытно, как ты попала в руки Пустому Месту и Манере Улыбаться…
– Я пришла в себя уже в мешке, – отстраненно сказала Сабрина – все ее мысли сейчас были сосредоточены на находке шута. – Мы были в переулке Фейр, а потом сели на трамвай и…
– А до этого? – плохо скрывая нетерпение, спросил Брекенбок, вдавливая клок волос за висок куклы и промазывая его основание клеем. – До мешка?
– Я не помню, – пробормотала Сабрина. – Все как в тумане. Хорошо я помню только то, что было давно, и еще Хозяина…
– Ты жила в лавке?
– Да, я долго жила в задней комнате, пока меня не отправили в подвал… – Сабрина вспоминала, и в ее затянутом темнотой сознании моменты былого вспыхивали разлетающимися во все стороны снопами искр.
Она будто наяву увидела комнату с вишневыми стенами и панелями темного дерева. Увидела нечто, напоминающее отдернутый театральный занавес, а за ним задник – рисунок бульвара на стене, проглядывающий меж драпировок. На бульваре – поздняя осень: все листья с деревьев облетели, на некоторых ветвях чернеют силуэты воронов, на скамейке сидит черная фигура. Все это покрыто пылью – словно бульвар затянуло мглой.
Сабрина ненавидела лавку игрушек – все в ней. И этот нарисованный бульвар, и дверь, из-за которой Хозяин всегда появлялся. Ненавидела камин и висящую над ним картину – портрет мальчика в костюмчике морячка с деревянным игрушечным пароходиком: на одном глазу мальчика – деревянная нашлепка. Хозяин когда-то забирался на стул, отодвигал эту нашлепку и глядел в дырочку, которую она скрывала: прямо за стеной располагалась дамская гримуборная кабаре «Тутти-Бланш». К слову, и визгливую музыку, и мерзкие звуки, доносящиеся оттуда, Сабрина просто не выносила.
А потом, когда все стихло, когда кабаре опустело, Хозяин изменился – стал задумчивым, молчаливым и меланхоличным. Он каждый день ставил на граммофоне пластинку, усаживал Сабрину напротив своего нарисованного бульвара и часами глядел на нее. Звучащая мелодия сперва казалась Сабрине невероятно очаровательной и печальной – трагичной до невозможности, но с каждым новым днем эти ноты приедались все сильнее, и вскоре кукла начала ее ненавидеть.
– Ты жила там с другими куклами? – спросил тем временем Брекенбок. Его интерес был неподделен, и это пугало еще сильнее.
– Я совсем не помню других – только Малыша Кобба и… – она вдруг оборвала себя. Перед глазами предстало точеное бледное лицо с пурпурными глазами-пуговицами и узенькой невеселой улыбкой. Длиннющие пальцы в белых перчатках гладят ее по волосам, и эти прикосновения заставляют ее дрожать.
«Он тоже там был, – подумала Сабрина. – Обладатель костюма, пошитого будто бы из обивки старого кресла. Но не все время. Приходил и уходил. Он временами сидел рядом со мной в подвале – уговаривал меня ждать и верить. Он умолял терпеть ради… но ради чего? – Этого она не помнила. – Его имя… оно так близко, почти-почти всплывает в памяти… м-м-м… нет! Никак не вспомнить… Как же его зовут? Хозяин еще шутил, что его назвали в честь пилюль от кашля…»