Владимир Торин – Мистер Вечный Канун. Город Полуночи (страница 46)

— Но откуда? — удивился Томми. — И что такое должно произойти?

Чарли молча протянул другу мятое письмо. Томми мгновенно узнал почерк своего отца, Гарри Кэндла.

«Дорогая сестра,

Я пишу тебе уже не в первый раз. Мне стыдно это признавать, но у меня не достает храбрости довести дело до конца и отправить тебе письмо. Я боюсь, что и это будет сожжено, но в сердце моем все же теплится искра надежды, что на сей раз я наконец поступлю правильно.

Это моя исповедь, мое признание. Я совершил ужасную вещь и не смею рассчитывать даже на крупицу твоего прощения. Те деньги, которые я пересылал вам все эти годы, нисколько, разумеется, не оправдывают и не извиняют меня, но иначе я не мог. После того как связь с нашей семьей разорвалась для меня окончательно, я утратил возможность явиться в Гаррет-Кроу и все тебе рассказать. К тому же уже слишком поздно — ты лишилась рассудка. И в этом тоже есть моя вина. Я изредка вижу тебя в городе, но подойти не осмеливаюсь. Я трус, сестра. И мне горько это признавать. Я боюсь. За себя и детей. Корделия мстит своей матери, и все мы стали жертвами ее мести.

Они забрали у тебя твоего ребенка. Ты не помнишь этого. Но я знаю. Я был там, я держал кроху, когда проклятая старуха, наша с тобой мать, рвала кровные узы между тобой и твоей дочерью. Я был обманут. Я верил Корделии. Я был глупцом. И мне нет прощения.

Именно я отнес твою дочь в приют. Единственное, на что я осмелился, это положить куклу с именем племянницы в корзину.

Я заставил себя молчать о том злодеянии, в котором стал соучастником, заставил себя забыть, трусливо надеясь, что однажды мне удастся исправить хоть что-то. Но я не знал, что планы Корделии простираются на многие годы вперед.

А потом те самые годы прошли, и девушка по имени Саша однажды появилась на пороге моего дома. Сирота из приюта. Я узнал ее тотчас, как увидел, — она напомнила мне тебя в молодости…

Я подслушал разговор Меганы и Корделии. Они планируют что-то ужасное с участием твоей дочери: они хотят использовать ее в каком-то ритуале на шабаше в Самайн на ее двадцать четвертый день рождения. Я не знаю, что делать. Единственное, в чем я уверен, — это то, что уже достаточно сидел сложа руки. Я должен помешать им. Нынче же вечером, когда все ведьмы этого дома заснут, я поговорю с Джозефом. Уверен, я смогу его убедить — нет, я заставлю его, если придется, помочь спасти племянницу. Вместе с ним мы что-нибудь придумаем…

— То есть Саша, — негромко проговорил Томми, когда дочитал, — которая подруга Виктора, — это…

— Да. — Чарли коротко кивнул.

— Как все перепуталось, — сказал Томми. — А папа пытался помочь. Не нужно было ему говорить с дядюшкой Джозефом.

— Что? Почему?

— Как раз дядюшка и запер папу в зеркале, — мрачно пояснил Томми.

— Что? — поразился Чарли. — Гарри в зеркале?

— Да, но мы с Кристиной его выпустили. Теперь он бродит по зазеркалью.

— Что?! — воскликнул Чарли.

— Тише там! — прикрикнул мистер Бэрри. — Не выводите меня из себя! Это плохо кончится.

— Неважно, — прошептал Томми. — Если ты здесь, то его можно будет освободить! Вот Кристина обра… — Мальчик оборвал себя на полуслове, вспомнив «утреннюю» Кристину, злую и равнодушную. — Это папа прислал тебе письмо?

— Нет, я нашел папку в тайнике Гарри.

Томми задумался.

— Они забрали твоего ребенка. Но почему?

— О, я спрошу у твоей матери об этом, — с недобрым блеском в глазах посулил Чарли. — Как-нибудь. Когда шабаш не будет угрожать Саше. Но что делать сейчас?

— Сбежать отсюда и вызволить Сашу! — заявил Томми. — Что же еще?

— Но мистер Бэрри… — Чарли покосился на их надсмотрщика.

— Но ты ведь Клара Кроу, ведьма, — тебе многое под силу. Например, ты можешь усыпить его!

Чарли угрюмо поджал губы.

— Я уже пытался утром, — сказал он. — На него почему-то не подействовало. Зато он сразу же почувствовал, что я хотел сделать, поэтому и схватил меня за ухо.

Томми не унывал:

— Тогда у нас остается только один выход. План, который я придумал. Его нужно отвлечь.

— Но…

— Нет, не спорь, — твердо сказал Томми. — Потому что именно я буду отвлекать мистера Бэрри. Тебе выбраться важнее. Только вернись за мной потом! Нам еще пугал нужно останавливать!

— Мне все это очень не нравится…

— Почему?

— Этот Бэрри… он странный. Я слышал, как он бормочет себе под нос, что, будь его воля, он всем канарейкам свернул бы шеи. Думаешь, мы не сильно похожи на канареек?

— Не бойся, — успокоил Томми. — План хороший. Он сработает…

Но план не сработал. Хэллоуинский день, который и так был хуже некуда, в какой-то миг стал сущим кошмаром. Мальчишки полагали, что мистер Бэрри глуп, неуклюж, медлителен и что он не представляет угрозы. Что ж, они ошиблись…

Их попытка побега просто вывела его из себя. Это было ужасно, это было… чудовищно.

Мадам Скарлетт Тэтч стояла и не шевелилась.

Ее комната была пустой. Совершенно. Никаких стульев, столов, шкафов. Даже кровати нет. Лишь голые стены, обклеенные старыми желто-коричневыми обоями, да окно, выходящее на улицу перед домом.

Скарлетт замерла в самом центре комнаты, а перед ней на полу расположились несколько огромных чемоданов и упакованная в дорогу картина. За спиной новоприбывшей гостьи топтался на месте Пустой Костюм, сменивший себя (костюм) с шоферского на фрак дворецкого, манишку и галстук-бабочку. Кожаные перчатки превратились в шелковые, тонкие и белые.

Мадам Тэтч и не подумала оскорбиться за столь неприглядную комнату, предоставленную ей — казалось бы, самому почетному гостю. Совсем наоборот, «пустота, и никак иначе» было ее обязательным требованием.

Скарлетт взглянула на чемоданы — и в тот же миг защелки на них отскочили, а крышки откинулись. Из чемоданов в комнату посыпались вещи и выпрыгнула пара удобных кресел. Один из кофров, отбросив в стороны крышку и боковые стенки, развернулся в модный туалетный столик белого дерева с большим овальным зеркалом и ящичками с золочеными ручками, украшенными тонкой резьбой. Само собой, столик был в несколько раз больше чемодана, которым являлся изначально. Другой чемодан развернулся и перестроился в кровать с пышным бархатным балдахином и десятком шитых подушек. Еще один — в гардероб на точеных ножках c затянутым бордовой ширмой зеркалом на дверце; он сразу же отодвинулся к дальней стене. Последний большой чемодан превратился в серебристую ванну, уползшую в угол и стыдливо спрятавшуюся за складной ширмой-стойкой, которая прежде была чемоданной крышкой.

Когда с чемоданами было покончено, начала разворачиваться картина. Узлы бечевки развязались сами собой, оберточная бумага спала, и взору открылось написанное маслом штормовое море. Картина поднялась в воздух и полетела к окну, словно ее кто-то в гневе отшвырнул прочь. В следующее мгновение она вылетела через раскрывшиеся створки. Вид за окном тут же переменился. Дождь начал стучать не по крышам домов унылой серой улочки, а по волнам черно-серого моря. Безбрежные воды разливались прямо под самой стеной и тянулись за горизонт, словно Крик-Холл вдруг превратился в корабль, преодолевающий океан.

На полу осталась лежать связка сухих цветов. С ними мадам Тэтч справилась еще быстрее. Ведьма взмахнула рукой — и они взлетели в воздух. Не прошло и мгновения, как цветы коснулись грязно-бурого потолка, ожили и оплели его. Прямо на глазах из потолка начали прорастать и раскрываться листья, бутоны налились багрянцем, а стебли — густой зеленью. Вскоре весь потолок уже представлял собой пышный растущий вниз розарий. Комната наполнилась благоуханием.

Дождавшись, когда вещи разложатся и встанут на свои места, Костюм подошел к шкафу и извлек из него графин с вином и бокал. Налив госпоже аперитив перед ужином, он застыл столь неподвижно и отстраненно, как это умеют делать только идеальные дворецкие и пустые костюмы.

Скарлетт огляделась кругом и удовлетворенно кивнула.

А затем начались игры со временем…

…Время в доме останавливается. Все стрелки на часах вздрагивают, словно в нерешительности, и замирают на месте между делениями. Маятники повисают под невообразимыми, странными углами.

Скарлетт Тэтч спрашивает, но ей не отвечают.

Женщина в вечернем кроваво-красном платье стоит посреди своей комнаты, закрыв глаза. Руки ее широко разведены в стороны.

Скарлетт Тэтч спрашивает, но ответы ей не нравятся. Эти ответы ее не устраивают. Уклончивые, как порывы пугливого ветра, что облетают препятствие. За кого эти люди ее принимают?!

Подол ее платья, похожий на стекающую с ног кровь, начинает двигаться, хотя даже сквозняк в этом доме, застигнутый врасплох в коридоре на третьем этаже, сейчас уснул.

Скарлетт Тэтч шагнула ногой в капкан, прекрасно это понимая, и она не жалеет, ведь сделала подобную «глупость» не просто так. Она сделала это ради того, кого в мыслях нежно называет «мой мистер Кроу». Скарлетт переступила этот порог, и ловушка захлопнулась за ее спиной с диким грохотом. Она услышала этот грохот и все равно ни на миг не пожалела. То, что Скарлетт испытывает сейчас, — это холодная ярость. Потому что ответы уклончивы. Она не верит ни единому слову.

С едва слышным шорохом подол платья начинает расползаться по полу вокруг своей хозяйки, растекаться, будто она — разбившаяся жертва самоубийства, лежащая на мостовой.

Скарлетт Тэтч спрашивает, но ей отвечают: «Мистер Кэндл? Право, только что был где-то здесь!» или «Гарри? О, он ведь в бакалейной лавке! Недавно ушел…» или «Он покинул гостиную буквально только что через ту дверь. Вы с ним так неудачно разминулись, мадам…»