Владимир Торин – Мистер Вечный Канун. Город Полуночи (страница 29)

Оглянулся — что такое? Больше нет его со мной! На красоток зазевался — мое сердце дало крен. «Ладно, хоть живой остался», — рассмеялся полисмен. Обещал поймать воришку, но не верил я лжецу. Узелочек мой достался из Коннаута хитрецу. Вор стащил мою поклажу, но ничуть не грустно мне, По дороге в славный Дублин я шагаю налегке. Уэк-фо-лоллиа…

Мистер Грин хотел пуститься в пляс, но даже сейчас не мог себе этого позволить: ведь он не какой-то болван, бесцельно блуждающий по радуге вверх-вниз, он — почтенный джентльмен, в его ведении целый банк. Он должен держать марку. И все же почему бы и не выкинуть несколько коленец, пока никто не видит…

А ведь еще этим утром мистер Грин с тоской думал, как все ужасно и что ему вообще уже не стоит рассчитывать на обхождение, которого он заслуживает. Неотесанные портье, никакого почтения, а тот грубый тип и вовсе пытался заставить его искать вход самому. Ну и к тому же его почему-то вынуждали слишком долго ожидать ужин — без объяснения причин! Пусть даже не надеются на чаевые!

Помимо прочего, и компания подобралась не слишком почтенная. Да, он знал всех этих людей, но предпочел бы не знать. Многие были давно вычеркнуты как из просто кредитного списка, так и из кредитного списка его доверия. Кое-кого из них он прежде едва ли не за руку ловил, когда они пытались запустить загребущие пальцы в его карман, другие тянули с выплатами, третьи злобно косились, отчего ухудшалось его пищеварение: ну и что из того, что у некоторых он забрал имущество за долги — так что же, ему теперь не ужинать?

Впрочем, сильнее всего мистера Грина раздражало назойливое внимание одной из хозяек этой жалкой провинциальной гостиницы, Меганы Кэндл. Упомянутая бессовестная женщина нашла легкий способ безнаказанно обирать такого уважаемого джентльмена, как он…

И все же сейчас, когда мистер Грин возвращался после ужина в свой «номер» (который, к слову, также мог бы быть и получше), он не хотел думать о плохом пищеварении, ворах, пронырах и должниках. И меньше всего он хотел думать о Мегане Кэндл.

Вышел к берегу я моря, не страдая от потерь. На земле одни несчастья! Буду плавать я теперь! Капитан меня не слушал и сказал, что нет кают. Но я ловко в трюм пробрался, пусть попробуют найдут! И, конечно же, каюта для ирландца есть всегда: Коль отплясываешь джигу, то моряк ты хоть куда! Но отплыв из Холихеда, я вступил в «зеленых» клуб: «Лучше б шел по дну пешочком, как нормальный синий труп!» Лежу в трюме, как селедка, и совсем не грустно мне, По дороге в славный Дублин я шагаю налегке. Уэк-фо-лоллиа…

Хорошее настроение вернулось этим утром, прямо как солнечный лучик, вышедший из-за туч, чтобы развеселым зайчиком отплясать джигу на полированном боку котла с золотом. Мистер Грин всегда считал себя отъявленным везунчиком, но при этом страдал пораженчеством и сперва неизменно клял свою горькую судьбу, а после с пеною у рта нахваливал ее, когда все прежние якобы невзгоды оборачивались для него благами, а особенно — выгодами.

Вот и сегодня он уже думал, что день безнадежно утрачен, что, пока мадам Тэтч не приедет, в его жизни не произойдет ничего хорошего, но после случилось чудо. Чудо из породы лучших чудес: нежданных, сваливающихся на голову как гром среди ясного неба.

Конечно же, дело было в деньгах. В чем же еще? Мистер Фирч наконец вернул долг, и с большими процентами. Мистера Грина не заботило, откуда старикан взял деньги: убил ли кого ради них, ограбил или одолжил. Главное, что не наколдовал — и то хорошо. Фирч вернул всё, и прекрасные, замечательные фунты сейчас были плотно набиты в тайные карманы под зеленой жилеткой.

Лепрекон подошел к своей двери и, оглядевшись по сторонам, все же позволил себе пару раз дернуть ножками в джиге.

Высадившись в Ливерпуле, землю я расцеловал, Но моряк один селедкой ни за что меня назвал. Кровь ирландская вскипела, и я вмиг рассвирепел: «Оскорбив меня, скотина, ты ж Ирландию задел!» «Ну, держись теперь!» — я крикнул и ударил промеж ног, Гэллоуэйские ребята помогли мне кто чем мог. Всем матросам перца дали, смогли Дублин отстоять, Вот так славно погуляли, каждый день бы так гулять! Пусть подбит глаз и хромаю, но ничуть не грустно мне, По дороге в славный Дублин я шагаю налегке. Уэк-фо-лоллиа…

Допев, совершенно счастливый оттого, что у жизни есть такой замечательный он, мистер Грин, лепрекон, повернул ключ и зашел в свою комнату. Едва он закрыл за собой дверь, как сердце его дрогнуло, а в ушах зазвенел погребальный перебор струн кельтской арфы. Дыхание коротышки прервалось, и, схватившись за грудь, он опустился на пол.

Чувствуя, что умирает, мистер Грин дрожащими пальцами сорвал с шеи шелковый галстук и расстегнул ворот рубашки. С превеликим трудом он нащупал нательный крест на цепочке. В глазах потемнело, и лепрекон, будто слепец, стал тереть оберег пальцами, проверяя, на месте ли крестовина, на месте ли охватывающий ее круг, на месте ли выгравированная фигурка святого Патрика. Ведь если да, то как святой допустил то, что случилось?

Раньше, вплоть до сего момента, мистер Грин считал, что раз он не человек, то просто обязан быть на особом счету у святого Патрика, но сейчас, подползая к кровати на четвереньках, с ужасом осознал, как ошибался.

Мистеру Грину не нужно было заглядывать в тайник, чтобы мгновенно понять: его обокрали. Подло! Вероломно! Совершенно низко — пока он ужинал! Как так можно?!

Да, тайник был пуст. Не помогли ни запутывание следов, ни невидимость, ни отвод глаз. Иллюзорный саквояж с иллюзорным золотом по-прежнему стоял в гардеробе, а подлинный…

На кровати лежала какая-то бумажка. Какая-то записка. Мистер Грин в полубессознательном состоянии от горя вытащил из кармана лорнет и начал читать:

«Дорогой мистер Грин!

Рада сообщить, что ваши жалобы на плохое устройство “номера” услышаны, а рекомендации учтены. Все щели заделаны, из них больше не дует — можете убедиться в этом сами. В кровать добавлены еще три перины — вам больше не будет слишком жестко. Помимо этого, вид из окна, который вам казался “безысходно мрачным и совершенно неподходящим для хорошего пищеварения”, изменен. При помощи некоторых заклятий я нарисовала в небе за окном так вами любимую радугу. Можете теперь ею налюбоваться всласть.

Также я прибралась в комнате. Здесь было слишком много мусора. Чтобы не разводить вредных грызунов и прочих паразитов, я взяла на себя смелость выбросить один старый саквояж. Все его содержимое хранится там, куда я сваливаю весь прочий ненужный хлам. Если я совершила ошибку и выбросила что-то из нужных вам вещей, то вы сможете забрать их, но лишь перед отбытием и сдачей ключей. При этом я была бы очень рада, если бы вы не оставляли в жалобной книге никаких записей — зачем тратить драгоценные чернила, верно? От вас хватит и устного выражения ваших положительных впечатлений о пребывании в Крик-Холле и легкой ненавязчивой похвалы в адрес нашей почтенной хозяйки, миссис Корделии Кэндл.

На всякий случай я уточню (ведь порой вы проявляете недюжинную тупость). Только если я увижу вашу поддержку Корделии Кэндл на шабаше, я верну вам ваш хлам. Если нет, можете сидеть на кровати с вашими перинами, наслаждаясь отсутствием сквозняков, и любоваться вашей новой радугой, а потом собрать вещички и убраться прямо на эту чертову радугу. Надеюсь, вы поняли.

И еще. Здесь вам не гостиница, мистер Грин.

P. S. И поменьше трагизма…»

Но мистер Грин не внял совету из постскриптума. Он всплеснул руками и вскочил на ноги, застыв в театральной позе опереточной дивы.

Лепрекон в голос завыл. Затем он рухнул на пол и принялся биться головой о доски, после чего перекочевал к подоконнику, побился головой там и направился к стене. Страдая и плача, мистер Грин побился лбом о дверцу старинного гардероба, схватил записку, скомкал ее и бросился к двери.

Воя, крича и беснуясь, покраснев от ярости и напрочь позабыв о приличиях, он устремился по коридору, как подстреленная куропатка. Выпорхнув на лестницу, лепрекон припустил вниз по ступеням, почти не соприкасаясь с ними ногами. Напоминая бесформенный комок эмоций, коротышка вылетел на первый этаж, после чего выскочил на улицу, под дождь, где плюхнулся в самую глубокую лужу и принялся в бессилии молотить по земле крошечными кулачками.

Эхо от немыслимых переживаний лепрекона еще долго доносилось до двух девушек, мимо которых он только что промчался.

— Что это было? — спросила Кристина, недоуменно вслушиваясь в доносящийся с улицы вой.

— О, это всего лишь Грин. К черту его… — презрительно ответила блондинка в серебристом платье, манерным движением поправив брошь в волосах.

Кристина была в восторге от ее прически — именно так, согласно последней моде, стриглись девушки в Лондоне и в Новом Свете: белые волосы обнимали голову изящными волнами, выдавая некий внутренний бунт и непокорность их обладательницы. Вечно ворчащий дядюшка Джозеф, вероятно, сказал бы, что подобная прическа вызывает лишь ощущение качки, сдобренной морской болезнью. Но что дядюшка Джозеф в этом понимал? Да и зачем вообще нужно его мнение, когда сама Джелия Хоуп дружит с Кристиной! Кто бы мог подумать, что мисс Хоуп обратит на нее внимание! Еще два дня назад Кристина и мечтать о подобном не смела.