Владимир Торин – Лемони, или Тайны старой аптеки (страница 50)
Он разглядывал свою руку – от удара запястье провисло, латунные пальцы со скрипом дергались, сгибаясь-разгибаясь невпопад. Подкрутив что-то под большим пальцем, он вернул остальные в норму, повел ими.
– Это старье давно нужно было заменить. Кто мог знать, что «перемещение» отложится на годы. Лемюэль помешал моему эксперименту тогда, но на этот раз у него не останется выбора, кроме как помочь мне.
– Он мне все рассказал! – воскликнул Джеймс, держась за скулу. – Вы считаете, что он предал вас! Вы злитесь на него и хотите отомстить, я понимаю, но…
Лазарус усмехнулся.
– Отомстить? Кто я, по-твоему, Джеймс из Рабберота? Мой сын и правда предал меня, испортил эксперимент всей моей жизни, запер меня, держал в ящике на чердаке, как какую-то старую куклу, но я не хочу ему мстить.
– Нет? Что же тогда?
– Я хочу довести эксперимент до конца. Избавиться от этого хлама и обрести новое тело.
– А потом?
– Потом?
– Вы хотите сделать то же и с Лемюэлем, а потом и с прочими в Габене! Превратить их в механоидов!
Лазарус уставился на него с искренним недоумением.
– Что за бред? Кажется, я слишком сильно ударил тебя, дорогой племянник.
Джеймса возмутила эта наглая ложь.
– Я все знаю! Лемюэль мне рассказал, что вы задумали! Вы собирались открыть фабрику по переделке людей!
– Какую еще фабрику?! Хватит нести чушь!
– Он прокрался в вашу комнату накануне эксперимента и нашел чертежи будущей фабрики.
Лазарус в ярости сжал металлические кулаки и воскликнул:
– У меня нет никаких чертежей никакой фабрики!
– А еще, – продолжил Джеймс, – он нашел ваш дневник и прочитал последнюю запись. В ней говорится, что, как только вы обретете новое тело, настанет черед Лемюэля. Она… Она у меня здесь, с собой.
Джеймс полез в карман и достал страничку из дневника.
– Дай сюда! – прорычал Лазарус и, выхватив листок из руки Джеймса, принялся читать. Его моноглаз выдвинулся, в линзе погасшей лампы отражались чернильные строки.
– Хотите сказать, что вы этого не писали? – с вызовом спросил Джеймс.
– Писал, – ответил Лазарус. – Я сделал эту запись, но… Я и не думал… Здесь же совсем не то… Неужели он воспринял?.. Проклятье!
Джеймс перестал что-либо понимать.
– Мистер Лемони…
– Я ни за что не стал бы проводить подобный эксперимент на своем сыне. Ни за что!
– Но там сказано, что вы собирались заняться им, что он на очереди.
– Да! – гневно пророкотал Лазарус. – Но я имел в виду другое! Я был слишком занят своей работой, исследования отбирали все мое время. Я просто хотел сперва довести эксперимент до конца, а потом поговорить с ним, объяснить все!
Лазарус скомкал листок и принялся бродить по чердаку, задумчиво почесывая затылок, прямо как сын.
– Когда я только пришел в себя, я пытался… Пытался понять, почему Лемюэль так со мной поступил, и не смог. Я был добр к нему, любил его, я был хорошим отцом, а он так мне отплатил! Я решил, что Лемюэль испугался того, что эксперимент провалится, что я не выживу, и поэтому не решился провести «перемещение». Но сейчас… Я начинаю догадываться…
– О чем?
– Чертежи какой-то фабрики, которые я и в глаза не видел, эта запись в дневнике… Лемюэля настроили против меня. А меня подставили: подбросили чертежи, убедили моего сына, что я… – Лазарус Лемони внезапно остановился. – Это он! Он как-то прознал, что я хочу от него избавиться! И сделал все, чтобы избавиться от меня первым! Чтобы завладеть моим сыном!
– О ком вы говорите, мистер Лемони?
– Побочный эффект… У всех лекарств есть побочный эффект. Я думал, что объясню все Лемюэлю после того, как «перемещение» завершится, но это была ошибка. Моя самая большая ошибка. Нужно было сперва рассказать Лемюэлю правду, а уже потом…
– Я не понимаю…
Лазарус тряхнул головой и уставился на Джеймса.
– Ты не задавался вопросом, почему аптека называется «Горькая Пилюля»? Я молчал, скрывал правду всю свою жизнь, но она должна раскрыться. Сегодня! Сейчас! Ты спрашиваешь, о ком я говорю, Джеймс? Что ж, я говорю о самом мерзком, отвратительном человеке, которого знал этот город. Я говорю о…
Лазарус вдруг замолчал и повернул голову. В следующий миг в глубине чердака щелкнул рубильник.
Генератор затих, роторы остановились, и лампочки погасли. Чердак погрузился в темноту. Дом перестал дрожать, эхо от рокота, который звучал все последнее время и к которому Джеймс уже неосознанно успел привыкнуть, медленно умирало.
В темноте зажегся механический глаз Лазаруса Лемони. Луч света вырвал из мрака фигуру в фартуке, замершую возле устройства для «перемещения».
– Ну здравствуй, отец, – сказал Лемюэль.
Лазарус шагнул к нему.
– Сын…
Лемюэль сорвал ткань с клетки, которую держал в руке, и открыл дверку.
– Лемюэль, нет! – закричал Джеймс, но было поздно.
Из клетки, вереща, выбрались три злющих голодных гремлина и, словно мыши, почуявшие запах сыра, спрыгнули на пол и устремились к Лазарусу.
Тот попятился, но проворные коротышки запрыгнули на него.
Дальше все произошло очень быстро.
Лазарус кричал, вертелся на месте, пытался стряхнуть с себя гремлинов, но они были невероятно ловкими и юркими. Механические пальцы с лязгом хватали лишь воздух.
Джеймс мало что видел. Луч света из глаза Лазаруса метался по чердаку. Порой он падал на длинные носы и клацающие острые треугольные зубы, впивающиеся в его тело. Чердак наполнился жутким скрежетом.
А затем Лазарус с грохотом рухнул на пол. Луч света из его глаза ударил туда, где сходились скаты крыши.
Джеймс с ужасом наблюдал, как Лазарус дергается на полу, как крошечные темные фигурки ползают по безумному ученому, как когти разрывают его костюм, пытаясь добраться до груди. Один из гремлинов впился зубами в механический глаз и откусил его. Луч сперва рассеялся, а затем погас. Гремлин начал жевать, с хрустом перемалывая латунь трубки и стекло линзы.
Лазарус поднял руку, чтобы стащить с себя коротышку, но другой вцепился в нее зубами и откусил палец, а затем и второй.
Третий гремлин меж тем вырвал из замочной скважины заводной ключ и отправил его в пасть, после чего вонзил когти в грудь Лазаруса. Они вошли в одежду и металл, как в мягкий, податливый воск, вырвали кусок латунной пластины, и гремлин сунул в дыру голову, пожирая то, что было внутри.
Раздался треск. Руки Лазаруса дернулись и замерли. Голова повернулась на бок.
Все было кончено. Лазарус Лемони был мертв.
Чиркнула спичка, и Лемюэль зажег висевшую на стене керосиновую лампу. Взяв ее за проволочную ручку, он подошел к распростертому на полу отцу. Тело Лазаруса было изуродовано, из-под него растекалась вязкая черная жидкость – машинное масло. Гремлины возмущенно заворчали, злобно скосив мелкие глазки на лампу в руке аптекаря, но свой ужин не прервали.
Вытащив из кармана фартука какой-то флакон, Лемюэль зубами вырвал пробку и вылил его содержимое на гремлинов. Коротышек объяло зеленоватое облачко, и, в испуге соскочив с тела, они ринулись во тьму чердака.
– Что вы наделали, Лемюэль? – потрясенно прошептал Джеймс.
Аптекарь повернул к нему голову.
– То, что должен был. Остановил его, пока он не убил всех нас и не превратил в такие же бездушные конструкты, каким был сам. Вы молодец, кузен, сделали все в точности, как мы и планировали: отвлекли его и облили раствором.
– Нет! – воскликнул Джеймс. – Он не собирался нас убивать или улучшать. Как и не собирался проводить эксперимент над вами много лет назад…
Лемюэль не слушал. Быстро подойдя к жене, он поставил лампу на пол и, вытащив кляп изо рта Хелен, начал ее отвязывать.
– Лемюэль… – прошептала она.
Узел разошелся, веревки спали, и Хелен обняла Лемюэля. Ее сотрясали рыдания.