Владимир Торин – До встречи в книжном (страница 27)
Ане передавалась вся эта бодрость Обломова, вся его пробудившаяся тяга к жизни. И хотя, выйдя попить воды, она увидела на часах три, ее это совсем не смутило. Пусть даже завтрашний день был бы рабочим – и тогда бы, возможно, она бы впервые нарушила все свои правила, которые выстраивала всю жизнь. Или их выстраивали за нее?
Но, способная вознести, книга может и сокрушить. Произошло худшее! Обломов снова лег на диван… Он вновь надел свой халат и удалился на окраины поникшим и побежденным. Кем же побежденным? Кто лишил его порыва к жизни, кто загубил все его славные начинания, в которых он был великим романтиком и мечтателем? Неужели сам Илья, пугалась Аня. Как можно позволить самому себе отдернуть руку от счастья, которое маячило совсем рядом? Неужели это от лени? Так разве не доказал ли герой сам себе, что его сил достаточно для любви, общения и прочих свершений? Так почему в самый важный момент он отступился, нарочно погрузив себя обратно в болото безволия и лени?
Тик-так. Аня глядела на часы около себя, но смотрела сквозь них. Близилось обеденное время. Именно сейчас, после выходных, девушка собралась с мыслями и была здесь, в своем кабинете, среди старших коллег. Те язвительно обсуждали молодую Вальку, которая умудрилась натворить что-то вопреки правилам. Случись это раньше, Аня, возможно, и сама бы поучаствовала в обсуждении, пытаясь проникнуться этими правилами, сделать их своей второй кожей, своей привычкой. Однако, как и в прошлый раз, она молчала и только тихо выполняла работу. И даже больше – Аня была согласна со взбалмошным поступком Вальки, хотя так и не поняла точно его сути. Наблюдая из-за монитора, как полощут бедняжку, как ей лицемерно моют кости, она уже почти посчитала Вальку своей подругой по несчастью, хотя ни разу с ней не общалась.
Когда наступило время обеда, Аня поднялась.
– Анна, – обратилась к ней дама с тетрадкой, крася губы.
– Что такое, Мария Петровна?
– Ты обедать?
– Да…
– Зайди к тому пятачку с Алимом, принеси нам шавермы. – И Мария Петровна, положив помаду, обмахнулась тетрадкой. – На улице жарко, а мне выходить не хочется. Ну а ты молоденькая… Иди сюда, денег дам!
Аня поглядела на даму с тетрадкой и вежливо мотнула головой.
– Мне неудобно заходить туда, Мария Петровна, – сказала она.
– В твои двадцать и тебе-то неудобно? – выгнула бровь женщина. Голос у нее был язвительный, недовольный.
– Неудобно. Я еще хочу успеть зайти к начальству.
Все глядели на девушку: кто-то с молчаливым неодобрением, кто-то со скрытым недовольством. Не дожидаясь ответной реакции, Анна взяла сумку и поскорее убралась восвояси. Мария Петровна увидела на себе перекрестье взглядов, показательно хмыкнула, осмотрела окружающих коллег свысока, отчего те опустили головы, и протянула:
– А я говорила, что толку от нее не будет! Устроилась она тут, гляди… Мать ее протолкнула!.. – И с кислым выражением лица поднялась, взяла сумку и, стуча каблуками, важно вышла прочь.
Начальница, Людмила Васильевна, была уже в возрасте, но сохраняла приятно стройную фигуру, которую подчеркивала острыми плечами бежевого пиджака и юбкой-карандашом. В противовес хрупкой внешности взгляд у нее всегда был строгий, как бы проникающий вглубь, отчего перед кабинетом Людмилы Васильевны, где висела табличка «Начальник финансового отдела», даже бородатые мастера дышали как школьники перед кабинетом директора. В этой приятной полутьме коридора они снимали кепки, отирали пот, стараясь не уронить папку из-под мышки, и входили внутрь по тихому зову на дрожащих ногах.
Ане порой казалось, что Людмила Васильевна на самом деле добрая женщина с очень мягким характером. Казалось, что глядеть строго, а также говорить твердым, нарочно сухим голосом ее заставляет должность. Попробуй, поди, дать слабину перед женским коллективом – заклюют, а перед мастерами и другими отделами – обнаглеют. Втайне Аня всегда хотела быть похожей на начальницу. Боготворила ее и даже поначалу считала, что со временем обязательно станет такой же. Однако сейчас девушка скромно стучала в кабинет, чувствуя, как колотится внутри сердце от того, что придется сказать.
Людмила Васильевна пила чай за своим большим столом и спокойно глядела из-за очков. Ане порой чудилось, что на нее начальница всегда смотрит мягче, чем на остальных, – и оттого уважение к этой женщине и любовь к ней только крепли.
– Что ты хочешь, Анечка? – поинтересовалась начальница.
– Поговорить, – вздохнув, сказала девушка.
– Ну-ка…
– Я… – голос у Ани сел. – Людмила Васильевна, спасибо вам за все большое. Но я… Ну…
– Ну говори.
И Аня сказала на выдохе:
– Я хочу уволиться!
– Уволиться? – подняла удивленно брови женщина, хотя голос ее оставался спокойным.
– Да. В ближайшее время хочу уехать из города.
Начальница отставила кружку и нахмурила лоб.
– Но почему ты решила уехать?
– Не знаю, – призналась девушка.
– Ты, верно, пойдешь работать к знакомым матери?
– Нет.
– Как же так… – забеспокоилась начальница. – Ты поедешь в другой город, не зная зачем и не найдя работы? Кто же там позаботится о тебе?
– Я найду там, на месте, Людмила Васильевна! – Аня заволновалась. Ей отчего-то было стыдно от такой непродуманности. – У меня там нет никакой работы, ни друзей, ни знакомых, ни родственников. Но это большой город – работа должна быть. Да я за любое дело возьмусь! – И она, увидев укоризненный взгляд, уточнила с красным лицом: – Я про нормальную работу! Да хоть уборщицей, вот! Вообще, я думала попробовать устроиться в книжный магазин.
– Там же не платят, Анечка… – продолжала удивляться начальница.
– Ну и ничего, мне-то много и не нужно. На себя в любом случае хватит. Да я и гречку могу есть месяцами! А еще у меня сбережения есть – я скопила целых двадцать тысяч!
Людмила Васильевна вздохнула еще печальнее: для большого города названная сумма была совсем незначительной. Она не стала ни уговаривать, ни упрекать, только молчала некоторое время, сцепив пальцы под подбородком. Пока Аня стояла вся пунцовая, чувствуя стыд за то, что ее взяли на такую приличную для их городка работу, а она так «отблагодарила» свою начальницу за проявленное добро, сама начальница хмурила брови. В этом красивом кабинете тихо щелкал кондиционер, которого не водилось в других помещениях, и оттого Аня ненадолго зябко передернула плечами, непривыкшая к его свежести.
Наконец Людмила Васильевна ответила:
– Хорошо, Анечка, будь по-твоему. Но мне нужно найти на твое место человека, которому ты должна будешь передать дела. – Видя, как девушка закивала, она продолжила: – Через две недели, как найду, можешь быть свободна.
– Спасибо вам, Людмила Васильевна! Спасибо!
Начальница еще будто что-то хотела сказать: то ли дать наставление, то ли попытаться вразумить молодую девушку, что большой город полон опасностей, – но вовремя остановила себя. Ну а Аня, все еще чувствуя смущение из-за своего поступка, но вместе с тем странно крепнущую уверенность, вернулась в кабинет. Там она не обратила внимания ни на недовольную Марию Петровну, которая ела свою шаверму и обмахивалась тетрадкой, ни на других женщин. Все на нее глядели с любопытствующим удивлением.
Ну а Аня не глядела ни на кого – она в каком-то состоянии жара, чувствуя, как прихлынула к лицу кровь, взволнованно регистрировала договора. Ушла она домой не в девятнадцать, а в восемнадцать, как и полагалось, чем поразила всех остальных. Впрочем, за день Мария Петровна успела сбегать на своих каблуках к начальнице, чтобы все выведать, поэтому всеобщее удивление вскорости сменилось смесью насмешки и презрения. Стоило Ане выйти, как кабинет взрывался разговорами. Теперь героиней сплетен стала не несчастная Валька, которая посмела развестись с мужем, а она, Аня – скромница Аня, тихая мышка.
Дома новость восприняли с еще большим удивлением. Больше всего удивлялась мама, которая очень переживала за свою дочь и даже, позвав в отдельную комнату, попыталась отговорить ее. Но на Аню не действовали ни убеждения, ни уговоры. Нет, она, конечно, краснела, и ей отчего-то было стыдно за весь этот переполох, который случился по ее вине. Но ей казалось, что если она отступится, то турецкий халат, купленный на рынке, тут же схватит ее и обовьет змеей – и Аня никогда не сможет изменить свою жизнь. Все свои годы она проведет на небольшом диване в небольшой комнатке. Так и будет бояться жизни, теша себя иллюзиями, мечтами и угасая, как некогда угас Илья Обломов.
– Пусть едет, – одобрительно басил отец. – Справится! Прекращай уговаривать, жена! Семьи у Аньки нашей нет, а характер и мозги есть!
– А жить где? – взывала мать.
– Комнату сниму с кем-нибудь, – говорила Аня, радуясь, что отец занял ее сторону.
– С кем же, доченька? – не могла успокоиться мама. – Ты там никого не знаешь! Может, поговоришь завтра с Людмилой? Она не будет искать тебе замену. А через пару лет повысили бы! Да что же это такое… Тут крыша над головой, родственники, все поддержат, а там что – за все платить надо! Люди в большом городе злые! А если случится что?!
Но материнские причитания были прерваны грохотом отцовского кулака по столу. А еще через две недели отец самолично отвез дочь со старенькой дорожной сумкой в стоящий неподалеку большой город, где весь день они провозились с поиском комнаты. Из-под хмурых бровей отец зыркал на всех хозяев, оценивал, в душе опасаясь за свою Аню, но не сказал ни слова, все понимая. Изредка он посматривал и на выглядывающую из сумочного сетчатого кармана зеленую книгу, на которой развалился в халате на диване мягко улыбающийся мужчина – Обломов.