Владимир Топилин – Тайна озера Кучум (страница 84)

Сергей задержался на несколько дней. Косте объяснил довольно туманно, неопределённо:

— Надо сделать кое-какие записи для отчёта да в последний раз побывать на могиле Нахопетова Михаила.

Однако Костя понимал, что бумаги и друг — это только одна сторона медали. Ещё была Уля, его любимая подруга, которую он хотел взять в жёны. Сергею предстоял разговор с Ченкой, Загбоем. Он хотел просить руки девушки. И ещё задумал увезти её с собой в далёкий город Петербург. Но разговаривать с родными Ули при посторонних ему не хотелось. Более того, не представлял, как может это сделать, боялся отказа, почему решил выждать удобного момента.

Отправляясь в дорогу, Костя сердечно улыбнулся Сергею, пожелал удачи, заверил:

— Не переживай, всё будет так, как ты просил. Как только приедем, сразу же зайду в твою контору, объясню, что и как. И про золото экспедиции не переживай: поймаем мы Ивана! А как приедете вместе, — он лукаво посмотрел на Улю, — сразу же ко мне. Дорогу знаешь, найдёшь. А не зайдёшь, — притворно нахмурил брови, — в тайгу больше с тобой не пойду, так и знай.

— Заедем. Обязательно заедем! — улыбнулся Сергей, посмотрев на Улю. — С молодой женой! — И понизив голос, намекнул: — А не разрешат, так придётся украсть… Только ты обязательно, если поймаете Ивана, проследи, чтобы котомки не потерялись…

Тот понимающе качнул головой: всё ясно.

Забота у Сергея одна: доказать, что под Кучумом богатое месторождение. Есть бумаги, документы, реестры. Но этого мало. Было бы лучше предоставить золото — две с половиной тысячи золотников. Свидетельство работы погибшей экспедиции, за которую выплатят пенсии семьям товарищей, оставшихся там, под гольцом. Где золото? Иван украл. Поверят ли в конторе? Скажут, себе забрал. Есть свидетели: Уля, Костя, Загбой. Но этого недостаточно для объяснения смерти двадцати шести человек. Эх, был бы жив Залихватов!..

Близится вечер. Знойное солнце накололось на острую вершину гольца Хактэ. Спокойное озеро дышит глубоким испарением. Воздух перенасыщен влагой, свежим духом благоухающих трав, смольём хвойных деревьев. В ожидании перемены погоды притихла насторожившаяся тайга.

На широком подворье заимки мёртвый час. Спасаясь от кровососущих насекомых, хороводятся в густых клубах дымокура олени. В тенётах дощатой конюшни храпят лошади. Изнемогая от комариных укусов, под широким крыльцом чихают собаки. Где-то далеко, занятые земляными работами на берегу Туманихи, разговаривают старатели. Изредка, поскрипывая утлой дверью, из избы на улицу и обратно проворно выбегает Ченка. Она суетится, собирает немудрёные вещи в дорогу и, который раз проверяя, что не забыла, вновь и вновь тормошит свою потку. Неподалёку от избы на кедровой чурке сидит Загбой. Он неторопливо курит свою трубочку, периодически посматривает на дочь, о чём-то вспоминая, как бы случайно прикрывает ладонью бельмо и горько усмехается.

В доме суета. Глухо стучат двери комнат, негромко гремит посуда. Пелагия по-хозяйски отдаёт последние распоряжения. Завтра она уезжает в город. После семи лет заточения. Женщина учит Калужиху, жену старателя, как вести хозяйство. Затем, как будто о чём-то вспомнив, выбегает на улицу, торопливо семенит к домику Ченки. Они едут вместе, и надо ещё раз обсудить все мелочи предстоящей поездки — что брать в дорогу. Пробегая мимо следопыта, Пелагия очередной раз приветственно машет ему рукой, скрывается в приземистой избушке и о чём-то разговаривает с подругой.

Загбой растягивает морщинистое лицо в слабой улыбке:

— Эко, белки! Вам бы так рыпу ловить или за дынкой пешать. А что горот? Плохо там, шум, грохот. Тесно, как в берлоге у амикана. Тышать трутно.

Нет, не такие у следопыта заботы. Завтра утром он уезжает в долину Хабазлака, к своей семье. Там молодая жена Ихтыма, сын Шинкильхор. Там, за западными гольцами, его третья родина. Туда сейчас тянется его душа. В край Великих степей зовёт сердце. Прошло четыре месяца, как он последний раз обнимал любимую супругу. Истосковался по сынишке, как огарь в тёплых краях по своему озеру. И нисколько не тянет его сейчас в далёкий город, где его обидели, унизили и забельмили кнутом глаз. Он уже собрал в дорогу свои вещи, осмотрел оленей, приготовил ружьё, нож, провиант. Осталось только выслушать Сергея да узнать, почему там, на перешейке, кружит слуга Харги, старый чёрный ворон.

Вот наконец-то хлопнули двери дома. На крыльцо вышли Сергей и Уля. Идут сюда. Сергей, как всегда, смело, впереди. Уля, стеснительно потупив глаза, сзади. Подошли к Загбою, остановились рядом. Сергей, не зная, с чего начать разговор, присел рядом на корточки, бесцельно потянулся в карман за кисетом:

— Вот, Загбой Иванович. Поговорить с тобой хочу.

— Что я? У ней есть мать, — зная, о чём спрашивает жених, прямо ответил следопыт.

— Но ты Ульянке за отца! — вскинул брови Сергей.

— Эко! Отец в гороте. Я тет.

— А что тот отец? Он её не растил. Уля его никогда не видела. Отец тот, кто воспитывает, кормит, подсказывает, учит.

— Тогда проси у белков. Горы её воспитали, выкормили, научили, — задумчиво ответил Загбой. — Они ей и тепе судья. Как скажут, так и пудет.

Сергей растерялся: как так можно, спрашивать у гор? Немного подумал, округлил глаза:

— У гор?

— Пусть сама спрашивает. Они ей путут кавари. А сердце потскажет. Так, внуська? Спроси, отнако, как тепе кавари серце?

Уля покраснела кислицей, не зная, что ответить, посмотрела куда-то вдаль, на голец Ахтын, Ухбай. Сергей и Загбой в ожидании затаили дыхание. Чувствуя ответственный момент, из дверей избы выскочили Пелагия и Ченка. Переглядываясь, притихли серыми мышками.

Ждали недолго. Сергей не вытерпел, едва слышно зашептал губами:

— Как ты, Уля? Что скажешь?

— Что? — играя словами, ответила девушка.

— Согласна ли ты быть моей женой?

Она не медлила с ответом, коротко, твёрдо бросила:

— Да!

Загбой улыбается. Заранее известный ответ всё равно доставляет ему явное удовольствие. Он рад за внучку, хорошо знает Сергея — лучшего мужа для Ули не найти. Ченка прыгает вокруг дочери, возбуждённо машет руками, коверкая русские слова с эвенкийскими, торопливо лопочет:

— Отнако нато сватьба телай! Как так, сватьба нет? Плохо сапсем. Олень наряжать, чум строить, вино пить!

Сергей пытается остановить тёщу, знает, что на свадебный обряд нет времени: завтра утром надо выезжать в дорогу. Он знает, что для Ченки свадьба дочери — еще и очередной повод употребить алкоголь. А Уля не хочет, чтобы мать пила. И Сергей не хочет расстраивать свою невесту:

— Нет. Здесь свадьбу делать не будем. Мы, — приобнял Улю за плечо, — решили жениться по-русски, по-христиански, в церкви. Там, ты же всё равно будешь с нами в городе?

Ченка довольно заулыбалась:

— Карашо, гороте вино пить путем! — Но тут же осеклась. — А как же Закпой? Он, отнако, тоже гулять хочет!

— Эко! Не нато мне! Я вител сватьпу. Польше смотреть не хочу, — осадил её следопыт. — Как хочет Улька, так и карашо. Я патом, отнако, гулять путу. Когта она ребёнка принесёт!

От слов деда лицо девушки залилось соком брусники. Она отвернулась, побежала в дом. Пелагия с завистью посмотрела ей вслед. Ченка довольно похлопала Загбоя по спине:

— Молотес, отнако! Карашо каварил.

Сергей стыдливо потупил глаза в землю.

— Эко! Люча, не робей, — подбодрил его следопыт. — Это жизнь! Её протолжать нато. Теперь пойтём, отнако, что-то казать путу.

Сергей в недоумении посмотрел на Загбоя, но беспрекословно подчинился и поспешил вслед за ним.

Куда идут? Сначала на озеро. Потом вдоль берега, к перешейку. Что Загбой хочет показать Сергею. Место, где убили Чабджара? Дошли до запора, остановились. Следопыт поднял голову, смотрит куда-то на вершины деревьев, с шумом вдыхаем носом воздух. Вдруг, привлекая внимание, поднял палец кверху:

— Чуешь?

Сергей покрутил носом, пожал плечами: ничего.

— Эко!.. — жалостливо покачал головой следопыт. — Сколь тайга ходи, а как дым-табак нюхать ничего не умеешь. Пойтём тута.

И опять потянул его за собой. К тому кедру, где в корнях начинался подземный ход в дом. Дошли до места, где Иван зарубил Агафона. Только теперь Сергей хватил острый запах падали. Что это? Так пахнет кровь? Нет. Не может такого быть. Да и Загбой тянет дальше в сторону, в тайгу. Вот впереди небольшая поляна. Уступая место людям, из-под кустов сорвались чёрные вороны, с недовольными криками закружились над макушками кедров. Там, в зарослях таволожника, лежит серая, вздувшаяся масса. Загбой подошёл первым. Узнал оленя, застонал от жалости и обиды. Заплакал, не скрывая горьких слёз. Так вот где Агафон спрятал верховика! Рядом, в полусотне метров от входа в подземный ход. Накоротко привязал животное уздечкой к стволу ели. А чтобы олень не выдал своего присутствия, перевязал ему рот кожаным маутом, да так, что тот даже не мог мычать. Все три дня, пока люди бегали рядом, суетились, искали, но не нашли.

Бедный олень! Каковы были стенания животного, желавшего выйти к людям. Как он мучился без воды, как рвался на свободу! По всей вероятности, он умер от жажды. Но, даже умирая, остался верен человеку. Подогнул ноги и лег на грудь, вытянув голову. Не завалился на бок, не задавил завьюченный груз. Кожаные потки поднялись на вздутых боках. А в них золото экспедиции — две с половиной тысячи золотников.