Владимир Титов – Одна нога здесь… Книга третья (страница 10)
Провор присел на краешек скамьи, и начал рассказывать.
– Я его заметил потому как шум начался в толпе. Гляжу в ту сторону, а там дед, подходящий под описание. Спрашиваю: «чего за шум-то»? Отвечают, «а вон у иноземца спроси». Был там один из приезжих, богатый, толстый, и орет, как резаный. Сам-то я к нему в обносках своих лезть не стал, а начальника тамошней стражи направил, чтобы узнал, в чем дело. Пока старик в толпе застрял, – сами знаете, каково у нас возле ворот-то, – жду, чего служака мне в клювике принесет. Тот быстренько обернулся. Оказалось, что богатей этот, Луи-Мария-Андрэ, по прозвищу Франфрукт-на-Рейне…
– Это город, – поправил его Хитрово.
– Луи-Мария-Андрэ?
– Нет. Франфрукт это город. И вообще, правильно говорить «Франкфурт». На речке он стоит. Не помню на какой.
– Может, э-э, на Рейне?
– Да какая разница!
– И впрямь. Ну так вот, этот Луи-и-так-далее увидел у старика в руках редкую собачку породы «бульонка»…
– Болонка!
– Э-э?..
– Не важно, продолжай.
– В общем, он захотел её купить, а собака его укусила.
– И все?
– Да, собственно, это все. Я понял, что ловить тут нечего, старина Луи никак со стариком не связан, и в пыточную тащить его не обязательно.
– Не стоит так отзываться об уважаемом торговце Луи-Мария-Андрэ, который даёт в городскую скарбницу налогов на две тысячи гривен в год, – мрачно молвил боярин, и с Провора разом слетела всяческая шутливость.
Собравшись, он быстро изложил остальную суть дела: кто, что и где. Боярин позвонил в колокольчик, на звон которого в горницу вошел Бориска, его правая рука и личный охранник.
– Нужно направить княжескую младшую дружину в «Красный мухомор». Срочно! Он там.
Судя по тому, что охранник не стал уточнять, о ком идет речь, ему и так все было известно. Коротко кивнув, он исчез за дверью, подгоняемый напоминанием: «Срочно!» Следом за ним Хитрово отпустил и Провора, предупредив, чтобы тот сейчас не брал ни от кого никаких новых дел, и был всегда под рукой.
Чтобы добраться до Ярыгиного подворья, старику понадобилось ещё с полчаса. «Да уж, „недалеко“, – невесело думал он, вспоминая слова мальчишек. – Их „недалеко“ по сравнению с нашим ни в какое сравнение не идет. Сколько ж тогда по их меркам считается большим расстоянием?..» Вообще-то, дорога сюда вела другая, более удобная и расположенная напрямую от ворот, но Яромилычу «повезло» добираться кружным путем. Хотя, с другой стороны, встреча с мальчишками, это все ж таки был счастливый случай.
Припомнив диковинное название двора Ярыги, Яромилыч подивился было тому, почему ж Грибан не сказал о нем? Постоялый двор Ярыги, и все, и про название молчок… А потом сообразил – ну, конечно же, станет ли тот, чье имя «Грибан», говорить про «Красный мухомор», не опасаясь быть осмеянным! Пока Яромилыч улыбался этим мыслям, ноги вынесли его прямо ко двору. За невысоким забором, сделанным скорее просто для красоты, нежели для охраны, возвышалось бревенчатое сооружение покрытое обычной дранкой, но выкрашенной в красную краску с белыми пятнами, ни дать ни взять – мухомор. В подтверждение сложившегося образа, присутствовала и качавшаяся на двух цепях дубовая вывеска с соответствующим названием.
«Надеюсь, тут подают пиво, а не настойку на мухоморах, которой балуются бермяки на Севере!» – усмехнался про себя дед.
Двор оказался небольшим, уютным местечком, где гостевал и столовался разный приезжий люд, лошади и повозки которых стояли тут же возле пристройки, которая здесь была за конюшню и хозяйственный сарай. Яромилыч прошёл через калитку, пересёк замощенную площадку перед входом и остановился у двери. Потрогав гладкие липовые доски, старик немного постоял, прислушиваясь ко внутренним ощущениям. Деревянная нога вела себя спокойно. Вроде, всё тихо. Дед поправил сумку, перекинув её за спину, подхватил на руки Жучу, тут же принявшуюся барахтаться, и… снова замер на пороге, с содроганием припомнив вдруг «Кровавую Лапу». «Ну да, ничего, Заяц наведет там порядок» – подумалось ему. Потянув за тяжёлое и местами вытертое до блеска медное кольцо на двери, Яромилыч вошел внутрь, набрав побольше воздуха в лёгкие.
И совершенно, как оказалось, напрасно. Внутри вкусно пахло готовкой и хмельком. Не сказать, что здесь было так уж чисто, красиво, и опрятно, но зато постояльцы чинно сидели за столами, негромко переговариваясь, никто не шумел. Наблюдалось и несколько корчемных голей – рваных, немытых, нечесаных мужичков, пропившихся до последней нитки, постоянно обретающихся при корчме и надеющихся лишь на одно – что им вдруг да и перепадет дармовая выпивка. Ни грошей, ни закуски им не требовалось вовсе, лишь бы было чего выпить. Но и голи вели себя вполне пристойно, тихо гужуясь в отведенном для них углу.
Дед осмотрелся. Грибан обещался здесь быть, однако его вострая голова нигде не просматривалась. А ведь обещал быть. «Может, бродит где по делам? Не сидит же он в ожидании меня. Или вообще ещё не приезжал» – задумался Яромилыч. Ответ пришел сам собой. Увидев нового посетителя, из-за стойки показался хозяин местечка, он же по совместительству и корчмарь – Ярыга. Невысокого росточка мужичок, коренастый и широкий, коротко остриженный, с вислыми черными усищами и разбойничьего вида бородой от уха до уха. Внимательно осмотрев деда, он двинул ему навстречу, подхватил за локоть железными пальцами, и отвел к столику, находящемуся в самом темном углу. Причиной того, что старик безропотно пошёл с ним, было то, что Ярыга, приблизившись вплотную, незаметно шепнул ему:
– Ты – Яромилыч из Зибуней?
После этого оставалось только кивнуть и идти, куда он укажет. Усадив старика, Ярыга сел напротив и некоторое время смотрел ему в глаза.
– Тебе письмо тут, – наконец заговорил он. – Один наш общий знакомец передал. Вот, держи. От себя добавлю, хоть ты ещё и не читал его, – лучше здесь не задерживайся. Худого не подумай, я со двора не гоню. Просто тебе ж лучше будет. Какие-то шустрики насчет тебя любопытствуют.
Яромилыч обернулся через плечо, глянув в сторону понуро сидящих голей. Перехватив его взгляд Ярыга отрицательно мотнул головой:
– Эти нет, это, можно сказать, свои.
– Тогда кто, разбойники? – спросил дед, надеясь, что это как-нибудь связано с его перевоплощением в Воруй-ногу.
– Да нет, другие. Попройдошистей, что ли. Скользкие такие морды…
Кто-то из постояльцев окликнул Ярыгу и он пошёл глянуть, в чем дело, оставив старика читать послание. Развернув бересту, Яромилыч углубился в разбор корявого почерка Грибана. Тот писал сбивчиво, явно второпях.
«Творится что-то очень странное, Яромилыч. Я прожил здесь неделю, и с первого же дня, сразу после того, как я рассказал Ярыге, что ожидаю тебя, за мной начали следить. Похоже, кто-то подслушал и вот теперь постоянно ходит за мной, примечают, с кем я встречаюсь в городе. Замучили, чтобы не сказать хуже! Дошло уже до того, что я начинаю подозревать любого, кто оказывается со мной за одним столом, рядом в очереди или за спиной, что он здесь не просто так, а по мою душу. Точнее – по твою. Мои приятели, из тех, кого выследили эти сволочи, во время наших встреч, рассказали, что к ним приходили из княжеской охранки и выспрашивали, не знаком ли им некий одноногий старик с зибуньским говором? Тутошние нас, оказывается, по говорам отличают. Комарьевцы „окают“, мшанцы „акают“, а мы, зибуньцы, будто бы „ёкаем“. Чтоб у них потроха ёкали! Брехуны! Ну да это не важно. Главное, я надеюсь ты и сам понял, кого ищут. В общем, я тебя предупредил, и теперь ворочу назад, от беды подальше, чего и тебе советую. Грибан»
Пока Яромилыч читал, на его столе как-то сама собой появилась миска густой наваристой похлебки, каша с мясом и ломоть хлеба. Не осознавая того, что делает, он умял оба блюда даже не заметив этого. «Вот ведь как, – раздумывал дед, – и дня не удалось передохнуть, опять суета какая-то затевается. Никто и не сомневался, что так и будет, но что-то больно уж скоро. Ищут, выспрашивают…»
На миг ощутив себя Воруй-ногой, лихим и неуловимым разбойником, он чуть не взвыл: «Обложили со всех сторон, суки! Да, волки мы, мы собак не боимся!» Но тут же одернул себя: «Тпру! Это из какой-то песни, кажется. Хорош уж бывалого из себя строить. Будя». Мысли старика перескочил на Любаву: «Вот бы ты от души повеселилась, увидев меня разбойничьим главарем! О-хо-хо. Любавушка, в осиное гнездо лезу ведь, а зачем, про что – не знаю. Ведьмочка моя, хоть бы весточку о себе дала какую, подсказала бы, что дальше делать… Колечко, что ли, заморочное одеть, чтоб меня потеряли из виду?»
Появившийся словно из ниоткуда Ярыга быстро убрал опустошенную посуду, и молвил:
– А это – собачке твоей! – и положил перед носом у Жучки большую отварную кость с мозгом.
– Не будет она, – ответил старик.
– Болеет? – нахмурился Ярыга. – Что ж ты, дед, с хворой животиной ко мне заявился? Тут люди трапезничают…
– Да нет, не болеет, – успокоил его дед. – Собачка у меня не простая, редкой породы. Ей особые корма полагаются.
– «Рыгал-Конина», что ль?
– Она самая.
Жучка и впрямь не стала есть. Недоумённо постояв над гостинцем, она отошла подальше и легла. Дед полез в сумку, желая расплатиться за еду, но Ярыга удержал его руку:
– Ничего не надо. Друзья Грибана – мои друзья.