Владимир Титов – Хождение за три моря (страница 2)

Тут Витька дернул Тимофея за рукав, потащил в соседнюю комнату.

– Значит, так, за мастерскую с тебя семьсот рэ. Выбирай, кому платить будешь. Можно вот этому, прямо сейчас, или начальнику ЖЭКа, завтра.

Нет уж (чур меня). Тимофей глянул в сторону соседней комнаты.

– Лучше уж начальнику, завтра.

Выйдя на улицу, Тимофей не сразу и заметил, откуда-то из-под руки возник вдруг вертлявый, пристроился рядом.

– Так это… должок за тобой.

– Какой должок?

– Карты дело святое, надо отдавать.

– Послушай, мы с тобой не играли, ты просто показывал игру, все.

– Как это? Я ж тебе и деньги показывал.

– Но я тебе ничего не показывал.

– Неважно, долг есть долг.

Он забегал то слева, то справа; семенил за Тимофеем, забегал вперед, заглядывал в лицо.

– Ладно, давай так, – предложил вертлявый. – Идем сейчас в магазин, ты берешь литр водки, мы его вместе выпиваем, и мы в расчете. Идет?

Тимофей мог бы послать его в самое дальнее место, но понял, что прилипало будет ходить за ним целый день или месяц.

В магазине была небольшая очередь, вертлявый сразу оказался первым. Взяли две бутылки. У магазина оказалось маленькое кафе-стекляшка. Взяли закуски, сели.

– Ты понимаешь, – начал вертлявый, – я игрок, профессиональный игрок. (Одну бутылку он сразу (слава Богу) засунул в боковой карман, другую откупорил.) Я и шофером на автобусе работал, и таксистом, я ж рабочий класс. Но все бросил, играю только. Иногда за день у меня появляется такая куча денег, сколько работяга не видит и за полгода. А на следующий день – опять ноль. Я уж два года, как в Израиль собрался: нужны деньги, заплатить там за всякое такое. Так не могу никак донести, выплывают из рук. Держу вот кучу эту, а донести не удается.

И теперь, в самолете, Тимофей, вспоминая этот эпизод, думал: «А многим ли я отличаюсь от того смешного человечка».

С чего вообще это началось? Может… Тимофей никак не мог соединить обрывки памяти в цельную мысль. Почему-то вспомнилось, как пришли к нему домой «агитаторы».

Живя в России, он ни разу не ходил на выборы. Ах, да: терпеть не мог, когда выставляют его дураком.

– Вы на выборы собираетесь? – спрашивают. – Вечер уже.

– Я занят, – отвечал Тимофей.

– Но как же, выборы ведь.

– Какие выборы? Вот когда в столовой я смотрю меню – вижу: на первое – суп куриный, солянка, борщ, суп гороховый, – вот я выбираю. А если предлагается только гороховый суп, какой тут выбор? До свидания.

И выпроводил гостей.

Вечная эта борьба за независимость. Вечный страх, как бы не попасть в положение, где могут тебя унизить, даже если никто этого не видит, не поймет, т. е. быть униженным перед самим собой. А может, где-то он неправ. А не гордыня ли это? Известно ведь, по христианским понятиям, гордыня – страшный грех.

Вечером с Николь сидели на чердаке, она приходила теперь часто. Пришла знакомая художница. Разговор повернулся в сторону образа существования его, Тимофея.

– Ты вот, – говорила подруга, – живешь тут на птичьих правах, из профсоюза тебя выставили, т. е. ты никто. А на следующий год в Москве проводится олимпиада, и поговаривают, что, безопасности ради, Москву подчистят от всякого рода подозрительных элементов: бродяг всяких, алкашей и прочих антисоциальных личностей. Перетрясут весь нежилой фонд города – тебя это напрямую все касается, – очистят все незаконно занимаемые площади. Тебе надо срочно поступить в Союз художников.

– Вот, слушай, что тебе знающий человек говорит – Николь.

Тимофей расхохотался.

– Я хочу прожить жизнь, жизнь художника прежде всего, вне всяких обществ, союзов-профсоюзов. Рембрандт в каком союзе состоял?

– Ты еще древних греков вспомни.

– А что, хороший пример. Человек, художник тем более, сам должен определять себя как личность, а не корочкой идентифицировать свое «я».

Он только избавился от опеки одной организации, чтоб влезть в другую?.. Была такая странная профсоюзная организация, объединявшая художников, трудившихся в полиграфической индустрии. В социалистическом обществе все должны были трудиться, хотя бы формально. Когда Тимофей – было такое время – работал внештатным художником по московским издательствам, его и воткнули в этот профсоюз. Таким образом, Тимофей приобрел статус трудящегося. Потом там появились живописцы: записали в организацию (организовали) шлявшихся до того по улицам неприкаянных одиночек, и организация вконец запуталась в своем определении.

Удивляло Тимофея другое. Как солидные художники почтенного возраста, недавно совсем беззаботно расхаживающие по улице, теперь с прикрученными хвостами лебезили, заглядывали в глазки и называли толстомордого мальчишку (он таким и был по возрасту) по имени-отчеству – назывался он, кажется, «председатель», – в то время как тот незаконно занимал свой пост. Он не был художником, стало быть, и не мог быть членом этого профсоюза, а уж председателем… – это выборная должность, этого же просто прислали из совсем другой организации.

Тимофей никогда не ходил ни на какие собрания и, если по крайней надобности оказывался в этом заведении и издалека даже видел начальство, испытывал жгучее унижение. А столкнувшись, скажем, в коридоре нос к носу, демонстративно не здоровался. Незаконно существующий предмет – не существует.

Николь:

– Тим, Таня права, надо тебе в этот союз поступить.

– Во, во, объясни ему, Николь, выселят дурака на сто первый километр, и будешь сидеть там.

– А что, на сто первом люди не живут?

Николь, конечно, слабо разбиралась в ситуации, воспринимала предостережения доброжелательной подруги буквально. Тимофей видел в этом очередное унижение; опять где-то на привязи состоять…

Разговоры о несвободе творчества Тимофей всегда считал глупостью, если не надуманно-спекулятивными. (Были художники, которые приносили на выставки или для вступления в союз, где существовали свои требования, – заведомо непроходные работы, чтоб получить соответствующие дивиденды.) Кто может связать по рукам и ногам мысль, чувства?.. А вот независимость, независимость от организаций, объединений всяких, дворовых команд и т. д. и т. п. – табуниться он не любил.

Через много лет любопытную вещь, врасплох заставшую Тимофея, поведал, а точнее, влепил прямо в лоб, заставившую задуматься, старый приятель. Тимофей вспоминал, как его изгнали из того самого профсоюза.

Дело было так. Небольшая группа – семь-восемь художников – решила устроить выставку на квартире. Профсоюзное же командование посчитало неправомерным проведение несанкционированных таких выставок. И разговор шел не о том, насколько это нелепо и унизительно. Тимофей не мог до сих пор понять – ПОЧЕМУ?

Всех участников выставки пригласили на собрание. Тимофей и тут не хотел идти, друзья уговорили. На собрании осудили этот акт и постановили вопрос об исключении из рядов профсоюза – почему-то! – Тимофея, его одного? Чем отличался он от других, сказано не было, но только его посчитали лишним. Без тени сожаления Тимофей покинул это заведение, но недоумение и загадка остались.

– Я ведь, – говорил Тимофей, – не участвовал ни в каких сомнительных акциях, ни в скандалах никаких не был замечен, ни даже в каких-либо спорах, я не был причастен ни к каким группировкам: ни творческим, ни каким-либо иным.

– Вот за это тебя и выставили – за независимость, – сказал приятель.

Оборона против посягательств на его свободу доходила порой до циничных выходок. В тот раз и подруга Татьяна, и Николь уговорили-таки, и он поступил в Союз художников. Оказалось, это совсем несложно. И сама процедура была простой и демократичной. Назначена была дата заседания приемной комиссии. Надо было представить несколько работ, и по оценке комиссии выносилось решение.

А как собрались они в Париж и какая-то глупая баба посоветовала взять визу к жене в гости (опять глупость), пришлось обращаться в этот союз за кучей разных бумаг, тогда как простая виза на выезд никаких бумаг не требовала.

По бюрократическим законам, чтоб отправиться в заграничное путешествие, необходимо было представить характеристику с места работы (для художника – из творческого союза). Пришла та же подруга Таня, сказала:

– Характеристику, Тим, тебе не дадут.

Выдавать характеристику должны были на очередном заседании какой-то комиссии.

– У меня подруга, – продолжала Таня, – несмотря на молодые годы, солидный в правлении занимает пост. Вот она и сказала, что между собой уже решили характеристику тебе не давать.

В назначенный день Тимофей все-таки пришел на заседание. Войдя в зал, когда пригласили, увидел длинный, прямо свадебный стол, за которым восседали бородатые старцы. Насупленные и строгие. Те, что помоложе, затертые где-то на задах. Сесть Тимофею не предложили, он остался стоять, как подсудимый. Сидевший во главе стола, главный видимо, старец поднялся, сухо сказал:

– Вы просите характеристику, мы решили вам отказать, так как сказать о вас нечего. На творческие дачи вы не ездите, на выставках наших не участвуете, так что извините…

Тимофей:

– Так вот это самое и напишите: такой-сякой, нигде участия не принимает и т. д. Мне-то она ни к чему, характеристика, ее требует учреждение, выдающее визы.

– Такой характеристики мы дать не можем.

Старец явно начинал нервничать. Не ожидал наглой такой настойчивости. Начинался нелепый уже разговор. Наглецу указали на дверь, а он уперся, рассуждает стоит.