Владимир Тендряков – Расплата (страница 2)

Никогда монарх не выражал такой антипатии к церемониям, балам, пирам и турнирам. При его дворе молодые люди и дамы смертельно скучали. Он заказывал празднества, только если хотел устроить пышный прием какому-то князю или посольству. Его развлечения были развлечениями мелкого дворянчика. Людовик XI охотно обедал не дома: посол Каньола с некоторым удивлением рассказывает, что видел, как король в Туре после мессы ел в таверне на Рыночной площади, под вывеской святого Мартина. Он напрашивался, и очень часто, на обед к друзьям, почти всегда мелким дворянам или бюргерам, таким как его хлебодар Дени Эсселен, сборщик налогов Жан Арнульфен, советники Гильом де Корби и Этьен Шевалье или Жан Люилье, клирик из города Парижа. Там, в веселом обществе, сидя среди хорошеньких горожанок, он вволю пил и отпускал сальные шутки, потому что любил скабрезность, и по его письмам видно, насколько вольно он выражался. Монарх говорил с женщинами и говорил о них без стеснения, не щадя ни сестры, ни матери, ни королевы.

Людовик XI, которого очень неправомерно изображают скупцом, питал разорительную страсть к охоте и животным. Он тратил огромные деньги на то, чтобы в его лесах водилась дичь и чтобы его псарни и вольеры не пустели. Дарить французскому королю редкую собаку или ловчую птицу было дипломатическим ходом, и повсюду, где он останавливался, хозяевам приходилось «терпеть обилие собак, лежащих повсюду, и птиц, гадящих на постели и на приличное домашнее хозяйство добрых людей, и никто не смел молвить ни слова».

«Я уверен в том, — пишет Коммин, — ...что если пересчитать все счастливые дни его жизни, когда он получал больше радостей и удовольствий, нежели забот и трудов, то их окажется очень мало; думаю, что на двадцать дней, полных забот и трудов, придется только один день спокойный и счастливый»[4]. Людовик XI в самом деле был королем, страстно любившим свое ремесло, на удивление деятельным и методичным тружеником. Большую часть жизни он тратил на то, чтобы приобретать сведения, собственными глазами видеть вещи и людей, а также чтобы изобретать политические комбинации, отдавать приказы и диктовать письма. У него была шпионская служба, были досье, где он хранил все секретные бумаги, найденные или украденные его шпионами; именно его желание быстро узнавать все породило знаменитый ордонанс 1464 г., создавший службу королевской почты. Он признавался, что любопытен, как женщина: «Брат мой, — писал он Оливье де Коэтиви, — у меня женская природа: когда мне о чем-либо говорят обиняками, я сразу же хочу узнать, о чем речь». Коммин, в свою очередь, пишет: «Никто, кроме него, не изъявлял желания знать стольких людей, и не прислушивался к людям столь внимательно, и не осведомлялся о столь многих вещах»[5]. Кстати, «память его была столь велика, что он помнил все»[6]. Осведомленный таким образом, он полагал, что может руководить в своем королевстве всем, вмешиваться во все, даже в «мелочи», и «подтачивать могущество» соседей.

Людовик XI обладал безмерным честолюбием, а его воображение, неустанно работавшее, порой помрачало его «природный ум», который тоже не всегда был настолько «совершенным», как уверяет Коммин[7]. Его политика, изобиловавшая комбинациями, часто именно из-за этого оказывалась замысловатой и путаной. Само его хитроумие иногда побуждало его колебаться, «действовать осторожно»[8] или проявлять непостоянство. Зато никто лучше него не умел «выпутаться из беды в тяжелое время»[9]. Если он ошибался, он быстро это осознавал и обладал искусством «отступать, чтобы прыгнуть дальше». Король никогда не упорствовал из гордости: он говорил, что, «когда шествует гордыня, следом за ней идут бесчестье и убыток. Сам же он этим пороком запятнан не был»[10].

Людовику XI нравились интриги и «сделки» [praticques]. Он великолепно умел запутывать противников, создавать им тысячу препятствий, а потом смягчать их озлобление, добиваться от них в нужный момент перемирия или продолжительного мира. Этот король, находивший возможности избегать всякой серьезной войны с англичанами, примирять Маргариту Анжуйскую с Уориком и швейцарцев с Сигизмундом Австрийским, был поистине ловкачом. Он обладал даром обаять собеседников, зная об этом, и старался по возможности вести переговоры лично. Монарх внушал людям расположение приветливыми речами, чрезвычайно сердечными, непринужденными, буржуазными манерами. Это была сирена, как написал бургундский хронист Молине. Тома Базен обвинял короля в том, что тот брал за образцы Франческо Сфорца и неаполитанского короля Фердинанда; миланский посол Малета писал: «Кажется, что он всегда жил в Италии и там был воспитан». Он действительно обладал гибкостью итальянских дипломатов, их склонностью к плутовству и изощренным уловкам. Как и они, он очень умело давал взятки. Никогда не видывали монарха, столь упорно старавшегося «привлечь на свою сторону полезных или опасных для себя людей. Он не унывал, если с первого раза получал отказ от того или иного человека, и продолжал свои усилия, не жалея обещаний и даров в виде денег или тех должностей, которые, как он знал, того прельщали»[11]. Король полагал, что купить можно любого, будь то хоть герцог Бретонский или герцог Бургундский.

Дипломатия была излюбленным оружием Людовика XI. Войну он не любил. Не то чтобы ему внушало ужас пролитие крови или он был трусом[12]. Но его неизменно страшила мысль, что, если ему не повезет, он утратит плоды долгих усилий. Во время кампаний против Карла Смелого король избрал стратегию, аналогичную той, какую ранее применял Карл V. Укреплять те крепости на границе, которые контролировали реки, тревожить захватчиков, при надобности заставлять их голодать, опустошая местность, — такими методами он довольствовался. Иногда монарх был вынужден посылать армию далеко; тогда он не позволял себе рекомендовать своим капитанам «отважно идти вперед». Как только появлялась возможность, он прерывал военные действия. Помимо того, что его пугали превратности сражений, война представлялась ему средством грубым, недостойным умелого государя и вредным для «общественного блага». В 1470 г. Людовик XI получил от папы Павла II буллу об основании «братства всеобщего мира», в состав которого должны были войти церковные сановники, суверены, вельможи и крупнейшие бюргеры городов; он написал Совету, что это дело «весьма хорошее и важное» и что он всем сердцем желает, «чтобы оное удалось и имело полный успех». Ни один король в большей мере не пренебрегал рыцарской славой.

Тем не менее Людовика XI удерживали в глубоком Средневековье представления, внушенные ему воспитанием, и особенно религиозные взгляды. Он был убежден, что Бог, Богоматерь и святые постоянно вмешиваются в его дела, и повсюду видел чудеса. Естественно, при столь прозаичном и практичном уме благочестие представлялось ему средством, и наиболее эффективным из всех, чтобы добиваться успеха в земных делах и в то же время предохранить себя от попадания в ад. То есть Людовик XI желал себе царствия небесного и рассчитывал снискать его таким же образом, каким приобретал союзников и слуг на земле. Он окружал вниманием и осыпал дарами Господа и влиятельных лиц рая. Паломничества и отправление культа занимали у него немало времени; часто видели, как он «падает на колени» на пол, чтобы помолиться. Новые церкви, раки святых, сделанные из драгоценных металлов, массивные серебряные решетки, приношения по обету в золоте и серебре, дары в виде монет, постоянные мессы в знаменитых святилищах — все эти средства Людовик XI использовал, чтобы снискать милости Бога. Его щедрость к святому Мартину, святому Михаилу, святой Марфе и особенно Богоматери, «которая, — говорил он, — во всех делах предоставляет нам помощь и водительство», не раз вгоняла в пот его финансовых чиновников, когда им приходилось за несколько дней найти огромную сумму, чтобы вознаградить святого, только что выказавшего благоволение, или купить решающее вмешательство. Святой Мартин Турский после взятия Перпиньяна получил тысячу двести экю, а Богоматерь из Ле-Пюи после рождения дофина — двадцать тысяч золотых экю; чтобы помешать Карлу Смелому в 1472 г. взять Нуайон, Жан Бурре должен был срочно послать тысячу двести экю золотых и серебряных дел мастеру с поручением сделать «серебряный город» для Богоматери. Наконец, Людовик XI пытался переманивать небесных покровителей своих противников. Он часто совершал паломничества в святилища, почитаемые его крупными вассалами, позволявшие ему, кстати, попутно получать кое-какие ценные сведения. Его визиты к Богоматери из Беюара, к Богоматери из Нантийи, к Богоматери из Ле-Пюи давали ему одновременно повод выяснить, что происходит в Анжу, и возможность заинтересовать Святую Деву его планами, как распорядиться наследством короля Рене. Он преподнес великолепную раку святой Марфе Тарасконской, покровительствовавшей в Провансе Анжуйскому дому. Он взял на себя перестройку церкви Богоматери в Клери, которую прежде опекал Орлеанский дом, и оказывал особое почтение одному блаженному из Франш-Конте — святому Клавдию, святому герцогов Бургундских[13].

Людовик XI был вполне человеком своего времени еще и по интенсивности страстей. Не надо представлять его политиком, всегда владеющим собой, немногословным и неизменно хладнокровным. Он был нервным, нетерпеливым, и ему приходилось прилагать большие волевые усилия, чтобы скрывать желания и ненависть, терзавшие его. Привычка пить много вина, мучительная и раздражающая кожная болезнь, которую он подхватил в зрелом возрасте, приводили этого вспыльчивого и беспокойного человека в исступление. Король терпеть не мог отдыха. «Как только [он] чувствовал себя в полной безопасности или хотя бы получал передышку, он начинал во вред себе уязвлять людей по мелочам, ибо с трудом переносил спокойную жизнь»[14].