Владимир Тан-Богораз – Воскресшее племя (страница 53)
— Стой, стой! — крикнул Чепкан, как кричат каюры-ямщики, унимая зарвавшуюся свору. Но Рультына быстро вскочила на нарту, гикнула на банду серков и пестряков и умчалась, как ветер, вдогонку за Кендыком.
Лесные одуны действительно вышли на реку Амой. О них до сих пор никто ничего не знал. Они притаились в горах, на стыке народов и стран, между чукчами, коряками, ламутами и русскою смесью с колымских и анадырских рек. Впрочем, эти захолустные одуны чуждались соседей своих и никогда не выезжали в русские фактории и даже купцов и торговцев принимали неохотно.
Сами они представляли смесь последних остатков одунского народа. Говорили на чужих языках, по-чукотски, по-корякски и по-русски, рассказывали сказки и песни выпевали на каком-то другом языке, который помнили только немногие старики.
Старик бил в бубен, а дети плясали и пели:
«Бонданды» был легендарный герой, покровитель восточных одунов. Он будто бы ездил на лосях, так как лесные олени были для него слишком мелки. Лесные одуны, выходя на культбазу, приносили с собой песни и сказки о своих предках и героях Торгандре и Бонданды.
Рультына с Кендыком уже пять дней поднимались по течению Амоя, ломая своими широкими полозьями мягкий снег, лежавший поверх речного льда, как белая заячья шуба. Кендык шел впереди забродчиком на лыжах. Рультына понукала одновременно его собак и своих:
— Ой, гусь, гусь, гусь! Ой, олень, олень, олень! Ой, собачки, домой, домой, домой!..
Пока разведчики поднимались по Амою вверх, лесные одуны спускались им навстречу.
На пятый день, к вечеру, усталые собаки Кендыка и Рультыны вышли неожиданно из глубокого рыхлого снега на широкий и твердо укатанный тракт, часто исколотый острыми копытцами вольно бегущего стада. Они пересекли дорогу подходивших одунов и теперь должны были идти обратно вслед за ними. Собаки взяли дух, взвизгнули и помчались галопом.
— Стой, стой! — унимали молодые ездоки свою обезумевшую свору.
Но собаки ничего не слушали. Из-под ветра наносило запах человеческого дыма, обещавший отдых, и другой соблазнительный запах живого бегущего мяса, который возможно было изловить перед отдыхом.
— Стой, стой!
Неожиданно спереди послышался такой же ответный крик: «стой», направленный уже не к собакам, а к людям. Щелкнул ружейный затвор.
— Кто едет? — раздался окрик на одунском языке, но только с другим акцентом. — Кто едет?
— Одуны.
— Откуда?
— С культбазы.
— Ну, идите.
То был часовой со старинным кремневым ружьем на фигурно раскрашенных сошках. Узкое ложе ружья было тоже расписано зелеными, красными и синими клетками. Молодые одуны пошли за проводником, усердно унимая своих бушевавших собак. Еще через сотню шагов их остановил новый оклик. Из чащи деревьев вышел другой часовой, уже не с ружьем, а с длинным прадедовским луком. Лесные одуны по старому обычаю каждую ночь выставляли часовых и выше и ниже своего ночного привала. Они жили в вечной войне со своими соседями с востока и запада и были постоянно настороже. В последние полвека кровавые встречи стихли, но соседи донимали их на разные лады, отбивали оленей из стада, выбивали в одунских лесах последнего соболя, и одуны защищались, как умели. Их оружие было проще, чем русские винтовки, которые достались в обилии окружавшим их народам от белых и красных отрядов, но железные стрелы одунов, с раздвоенным лезвием, жалили не хуже, чем нарезные пули коротких японских карабинов и американских винчестеров.
— Спешите, — говорили часовые, — мы вас с утра ожидаем.
— Как ожидаете? — спросил с удивлением Кендык.
— Шаманил Михайло Кулдарь и сказал: «Сегодня ждите. Двое придут от воскресших одунов, вестей принесут».
Глава сороковая
Ночное стойбище лесных одунов было необычного вида. Оно представляло только один огромный наполовину шалаш, наполовину шатер, с ярким огнем, горевшим посредине. Огонь был обставлен и обвешан тяжелыми котлами, железными и медными, в которых варилась похлебка. Некоторые котлы были на десять ведер вместимости. Они были старинной русской ковки, почти столетней давности и некогда достались одунам от русских соседей как военная добыча. Похлебка в котлах тоже была необычная. Тут было все перемешано: мясо домашних оленей и диких баранов, рыба, съедобные корни и ягоды.
Таежные обычаи на Севере запрещают варить в одном котле мясо с рыбою. Такое смешение считается одновременно обидой и для лешего владыки, дающего мясо, и для деда водяного, дающего чешуйчатую рыбу Но лесные одуны жили по-своему, и обычаи их были не такие, как у всех их соседей.
В ярких отблесках пылавшего костра сидело полукругом все одунское племя. Они сидели по чинам, по возрасту, по силе, по влиянию, выше всех — два старика. Один остролицый, худощавый, слепой. То был прадед Адрон, начальник лесного одунского рода. Рядом с ним сидел вышеупомянутый Михайло Кулдарь. Его острые глазки хитро поблескивали из-под косматых бровей, какие попадаются редко на лицах одунов. Пониже сидели две старухи: одна — поближе к Адрону, а другая — к Кулдарю. То были, очевидно, женские начальницы племени. Крепкие охотники и стройные подростки, девушки и женщины с грудными детьми, — все были вместе и жались друг к другу, как большое оленье стадо.
Оленье стадо тоже было недалеко. Из лесу слышался характерный стук рогов о древесные стволы. Время от времени мелкие копытца беспокойных телят постукивали, как будто кастаньеты.
Кендык с любопытством рассматривал это людское сборище. Их было немало, в общем около сотни — приблизительно то же количество, что и в его коркодымском роду. Но они были крепче, обветренные лица у многих были красны, как ольховая кора, и дети были завернуты в теплые шкуры зайцев, даже лисиц. В сущности, лесные одуны сидели у костра в том же порядке, как некогда садились коркодымцы на своих сходбищах. Но у этих одунов, как видно, все было общее: жилище, огонь и постель. Старый Адрон, закрыв свои невидящие глаза, хлопнул в ладоши. Это было приглашение к ужину. Молодые девчонки и мальчишки молча встали, перенесли все котлы на убитую площадку перед сиденьем стариков, потом стали выкладывать горячую пищу в глубокие долбленые корыта и разносить ее сидящим по порядку, установленному с давних пор. Мякоть и жир — тем, кто старше, кости — женщинам, разные обрезки и кусочки, которых набиралось в общем очень много, потроха, кровяную похлебку — юношам и детям.
«Видно, еда тоже общая», — подумал Кендык.
Гостей угостили наилучшим из дорожных запасов. В похлебку щедро прибавили топленого сала из белых оленьих пузырей. На углях испекли колобки из тертого мяса, смешанного с синей голубикой и тестом из толченых корней.
— Какие новости? — спросил престарелый Адрон. Таежный этикет предписывал обычный уклончивый ответ: все хорошо! Но Кендык ответил откровенно, по-новому:
— Всякие новости, много.
— Вы, стало быть, и будете загробные одуны? — спросил Адрон.
Стоустая молва сделала из шодымских одунов племя, воскресшее из мертвых. В свою очередь, и Кендыку эти лесные соплеменники, пришедшие неизвестно откуда, казались совершенно необычными, загробными, заморскими.
— Я слышал, вы отменили все старые законы? — спросил с важностью Адрон.
Кендык пожал плечами.
— Старые люди умирают, старые обычаи тоже. Старые законы запутаны, не сразу поймешь.
— Эти законы оставили нам старики, — резко ответил Адрон, — и сказали: живите вот этак.
— Лучше бы сказали: умрите вот этак, — горько отозвался Кендык.
— У нас олени есть, — с важностью выложил Адрон главный аргумент таежного и тундренного счастья.
Оленье стадо, особенно у бывших охотников, считалось за лозунг наивысшей удачи и сытости.
— У нас тоже олени есть, — похвастал Кендык.
— Откуда достались? — спросил с интересом Адрон.
— Сами завели, — настаивал Кендык, — собственным умением и собственным старанием.
— А где старики ваши? — спросил опять Адрон, упорно возвращаясь все к тому же предмету.
— Старики наши умерли, — отозвался снова Кендык, — довели нас до смерти, на край, тогда сами умерли.
Это была встреча двух течений таежной одунской жизни: старого и нового. Правда, лет десять назад коркодымские одуны жили по такой же старине и под властью стариков, как и эти пришельцы. Теперь и лесные одуны, привлеченные нежданной вестью, тоже вышли на речную дорогу и встали ночлегом на пустынном урочище. И этот ночлег, и эта дорога были для них новыми и неиспытанными, ведущими неизвестно куда.
Адрон о чем-то думал долго и с недоумением.
— Постойте, — сказал он наконец. — Старики у вас умерли, а вы вместо них живете. Так не бывает. Ты расскажи мне. Ваше место называли «Выморочным местом»?
— Да, называли, — согласился Кендык.
Он вспомнил мертвые поселки таинственных одунов на средней Шодыме.
— А вас называют «воскресшие одуны»?
— Ну так, — сказал Кендык.
— А ты сам, говорят, тоже воскресший. Лет сорок назад был такой беспокойный Кендык — живая заноза для племени.
Кендык только плечами пожал. Это предполагаемое тождество с Кендыком-людоедом, погибшим на каторге, стало раздражать его.
— А еще есть третий Кендык — сказал старик тише. — Крылатый Кендык от первых дней творений. Он крыльями прочертил реки и озера, наполнил их собственной слюной. Выстрогал рыбу из белой березы, оленей из круглого креня[53], лисицу из красной ольхи. Он дал людям огонь, украл его у духов. Из собственного ногтя он высек сверкающую искру. Ты, должно быть, и есть этот Кендык.