Владимир Тан-Богораз – Воскресшее племя (страница 50)
Ребятишки везде одинаковы. У диких одунов мальчишки и девчонки имели особых кормленышей-любимцев, которых порой держали за пазухой, кормили из собственного рта, разделяя последний кусок пополам.
Вместе с тем настоящую кормленку чаще всего убивали мучительной смертью, вешали за шею на веревке и тянули ее вниз за задние лапы, чтобы она вытянулась в длину еще живая и теплая.
— Постой-ка, — внезапно припомнил Василко, — ты вот сейчас обещал: рыбу промышлять, на лося, оленя охотиться. Манил нас охотничьей вольной добычей, а теперь говоришь про пушные стада да кормленышей. Кормленку продашь, закупишь муки, а все есть нечего. А вот есть ли там вольное мясо?
— Там большая страна, — объяснил Кендык. — И не очень далеко. Вот по Шодыме проехать к низовью, за тысячу верст. Там вся земля пустая, зверь есть, охотников нету.
Глава тридцать седьмая
На площадке суглана стало очень тихо.
— А ты сам видал? — спросил Спиридон после некоторого молчания.
— Я плыл вниз, — объяснил Кендык. — И была мне встреча. Вышел из лесу лосенок. Мальчишка лосиный, или как… и стал на берегу. И смотрит, смеется надо мной: «Небось, не поймаешь, не убьешь, у тебя убивалки-то нету, чем убьешь?» Так будто говорит.
— А где это было? — спросил Спиридон негромко. Он хорошо сообразил, в какой части течения это могло происходить.
— Было это в стране покойников, в Вымороках, — сознался Кендык.
— А ты тоже был там, у предков? — сказал Спиридон тише прежнего, почти шепотом.
Кендык утвердительно кивнул головой.
— Был, видел?
— Покойников не видел, а видел дома покинутые, сгнившую одежду, гнилые лоскутья да кости — песцовые объедки. А больше не видел ничего.
Одуны смотрели на него с боязливым удивлением. Он побывал у покойников и подальше покойников, заехал, быть может, в двадцатую, сотую землю, ничего ему не стало, вернулся назад.
— Расскажи, — попросила Моталка.
Она положила свою узкую смуглую руку на плечо брата, потом переложила ее на плечо жениха.
— Нам расскажи, — сказала Моталка просительно, — пусть наше будет.
Еще с раннего детства она была особенно охоча до затейливых сказок и басен, какие в ходу у одунов, и постоянно выбирала себе сказочку и объявляла ее своим особливым владением.
— Я расскажу, — согласился Кендык. — Было на восьмой день, наехал на поселок. Землянки и амбары есть, невода и лодки, и челноки, посуда, котлы, а нету людей. Вот я вышел на берег, подниматься на гору не стал, а с берега кликнул: «Досельные деды, если вы тут и ваши досельные глаза меня видят, помогите мне выйти на новую дорогу». Так я кричал, но никто не ответил. «Отцы отцов, прадеды прадедов, благословите Кендыка на новую жизнь», — так я кричал, но никто не отозвался.
«И я их обругал и сказал: «Молчите вы, видно, нет вас вовсе, все обман, ложь, старые выдумки. Есть только гнилые лоскутья и ломаные бревна да кости — песцовые объедки».
— Дальше говори, — просила Моталка, увлеченная странным рассказом. — Ужели никто не отозвался?
— Нет, видно, мертвые живым не помогают, — со вздохом отозвался Кендык.
Он почувствовал себя на мгновение старым Кендыком, плотью от плоти и костью от кости этих лесных полудиких людей, заброшенных в глуши, но он хотел их вытащить из этой обнищалой и унылой земли и вести их вперед. И в эту минуту одуны почувствовали в этом почти незнакомом комсомольце родного, своего.
— Что есть будем? — спрашивал Василко.
— «Большие» дадут, — обещал Кендык, — частью-то мы привезли. Будем стрелять по дороге, лосей убивать.
— Ружья где? — спрашивал Василко, как ребенок у няньки.
— «Большие» дадут.
— Порох да свинец, масло и мука, чай и табак. Кто даст, где возьмем?
И Кендык упорно отвечал:
— Все будет, все… «Большие» дадут.
Он уговаривал одунов, как будто маленьких ребят. И сулил им всякие блага по дороге и на новом месте.
И одуны поверили Кендыку. Даже самые вопросы их: «Что будем есть по дороге, чем будем стрелять по дороге?» — указывали на их готовность сдвинуться с места и пуститься в загадочный путь.
Кендык от вопросов устал, от всех объяснений, уговоров и советов. На нем даже промокла от натуги и пота его крепкая рубашка защитного цвета.
Он ждал, а племя молчало. Наконец поднялся на ноги старый Спиридон. Он почувствовал себя как бы преемником умерших стариков: Чобтагира и Шоромоха. Старики эти изгнали Кендыка и хотели убить, и теперь Спиридон должен был в виде возмещения приветствовать Кендыка и согласиться на его предложение.
— Люди, решайте, — воскликнул он громко. — Так или сяк, все равно погибать. Хуже не будет.
— Хуже не будет! — воскликнули одуны громко и нестройно. Даже ребятишки лепетали:
— Не будет, не будет…
Это был крик, призывающий к бегству из старой проклятой страны, к бегству от смерти, от голода, которые таились в каждом закоулке обреченных шодымских лесов.
— Едем! — воскликнул Василко в мрачном экстазе. — Веди, пойдем. Говори, что нам делать? — спросил он Кендыка и сразу ответил на собственный вопрос: — Ребята, рубите плоты.
Закипела работа, совсем не похожая на старую, привычную. Мужчины и женщины таскали с высокого берега и укладывали на воду нетолстые бревна из самого легкого дерева: осины и тополя. Они сдвигали бревна вместе, опроушивали их, пробивая глубокое отверстие, сшивали их вместе отесанной острою жердью, как будто прямою иглою, вязали их мятою ивовой вицей и крепким древесным корнем и сверху настилали невысокий помост. На помосте выводили глиняную печку или земляной очажок, чтоб можно было варить на плоту, не слезая на берег.
Это был старый досельный одунский плот для кочевок. Каждая группа охотников вывела по новому плоту. Было одиннадцать плотов. Люди торопились связывать жалкую рухлядь и пожитки, запихивать в старые сумки из вытертой шкуры оленя, и все это ревностно сносили вниз и укладывали на плотах.
Такой странной работы здесь никогда не велось. Разве, быть может, давно, за несколько тысячелетий назад, первые одуны, досельные переселенцы, пришедшие с юго-запада, строили такие плоты, собираясь кочевать и отвоевывать новые земли, отвоевывать у леса, у лешего и подвластных ему зверей.
Два дня, две ночи собирались одуны. Никто не спал, повсюду кипели котлы, одуны съедали свои скудные запасы, не думая о будущем. В эти дни они решили во всяком случае наесться досыта, а дальше найдется…
Хуже не будет, «большие» дадут. Под знаком этих двух лозунгов происходило переселение одунов.
Женщины бросали посуду и утварь в опустошаемых домах. Было невозможно захватить все с собой. За тысячу лет обитания собрались какие-то странные вещи: собачьи корыта, огромные берестяные бураки, кадушки, куда ссыпали бруснику и сушеные грибы. Для всего этого хлама на плотах не хватило бы места.
Кия и Рия достали из чулана куклу, сделанную из скелета покойной их матери, и понесли на плот. То была странная кукла. Сестры взяли череп и кисти рук покойницы, обшили их одеждой, которую она носила, и в таком виде хранили куклу в чулане пять лет. Она была их покровительницей. Теперь они ее хотели брать с собой на новые места.
Но, странно сказать, воспротивились этому не буйные мальчишки и даже не Кендык, воспротивился этому старый Спиридон, заменявший остатку Чолгорского рода шамана и старосту.
— Нельзя брать, — прикрикнул он на женщин. — Для нового едем, а разве вы не слышали, что Кендык говорил: мертвые живым не помогают.
И куклу из мертвых костей бросили на берегу.
На третий день, к полудню, одиннадцать плотов отчалили от берега и стали спускаться вниз по тихому течению.
— Меня подождите, — приказал Спиридон, — я здесь пока останусь.
Он вытащил на берег свой узенький длинный челнок. Кендык, заинтересованный, тоже хотел остаться. Но старик воспротивился этому.
— Иди с ними, иди, — указывал он — Теперь они твои, а я побуду здесь, со старыми. Нет, ты не бойся, — ответил он на немой вопрос во взгляде Кендыка. — Я себе ничего не сделаю. К Чобтагиру идти не хочу. Я кой-чего устрою и сам вас догоню.
И тогда одуны дали дружный залп из всех своих ружей, из старых кремневых, с изломанными ложами, чиненными ремнем, и новых винтовок, блестящих, лакированных, привезенных Кендыком в подарок от «больших».
Раз, раз, раз… три ружейных залпа. Дымовое облако рассеялось в воздухе, заскрипели уключины гребей, поехали одуны на новую жизнь.
Старый Спиридон, оставшись один, запалил небольшой костерочек, бросил туда последние жертвы свои: листок табаку, щепотку чая, маленький кусочек сахару, мяса обрезок, сушеных сухожилий волоконце.
— Предки, сходитесь, сбирайте, — выкрикнул он, — нате, ешьте, торопитесь, давитесь от жадности. Вот вам последняя жертва, а больше не будет. Мы уезжаем, деды, а вы оставайтесь. Вы уж нам больше не хозяева.
Он постоял и подумал, сделал шаг к костру и опять остановился. Он хотел что-то, видимо, сделать и все не решался. Потом наконец быстро подошел к костру, выхватил горящую ветку, целый смолистый факел, подошел к своей собственной хижине, сунул под стреху раз и другой и поджег свое бывшее жилище. Старые балки и сухая кора на кровле вспыхнули, как порох. Тогда Спиридон побежал по поселку и начал направо и налево поджигать хижины, избушки и амбары, и каждый шалаш, и каждую сушильню для рыбы. Ничего не осталось после Спиридона от старого поселка. Через несколько минут весь Коркодым пылал, как огромный костер.