Владимир Сыров – Не все мухи попадают в Ад (страница 47)
Внутри машины царило напряженное молчание. Мама сидела впереди, рядом с водителем – одним из наших охранников в строгом костюме. Она почти не оборачивалась, делая вид, что смотрит на дорогу, но я чувствовал ее тревогу даже спиной. Отец уехал в какую-то там «инспекционную поездку», она осталась одна, увозя нас, детей, непонятно куда и непонятно зачем, под предлогом «отдыха». Она явно чувствовала, что происходит что-то серьезное, но не решалась спрашивать. Или боялась узнать правду.
Мы с девчонками и Доге расположились в задней части салона. Там было просторно, как в небольшой комнате – мягкие кожаные диваны друг напротив друга, откидной столик, даже маленький холодильник с напитками. Роскошь, к которой я, в общем-то, привык, но которая сейчас казалась совершенно неуместной.
Доге лежал у моих ног, положив голову на лапы, и тихо похрапывал. Песик быстро утомился от дороги. А вот девчонки… они сидели напротив, и молчание между нами было почти осязаемым.
Катька, после вчерашней истерики, выглядела осунувшейся и бледной. Она почти все время смотрела в окно невидящим взглядом, иногда ее плечи начинали подрагивать, и она украдкой вытирала слезы. Пропажа Витьки, ужас от увиденного разлома (хоть она и не понимала, что это было) – все это тяжелым грузом лежало на ней. Она была раздавлена и напугана. Мне было ее искренне жаль, но я не знал, как ее утешить. Что можно сказать в такой ситуации? «Не волнуйся, твоего друга просто утащили в Бездну, но это почти наверняка безболезненная смерть»? Нет уж. Сказать то есть что, но надо подумать, как сделать все это грамотно.
Софья сидела рядом с Катькой, прямая, как струна. Лицо непроницаемое, взгляд холодный, отстраненный. Как обычно. Она почти не двигалась, только иногда ее пальцы чуть заметно сжимались на коленях. Казалось, ее ничего не трогает – ни чужое горе, ни смена обстановки. Но я видел – это была маска. Броня, которую она выстроила вокруг себя после всего, что с ней случилось, после «коррекции» памяти, после исчезновения опекуна. Под этой ледяной коркой наверняка бушевали и страх, и обида, и одиночество. Но она никому их не показывала. Особенно мне – сыну человека, который, возможно, знал ее опекуна и, скорее всего, был в курсе всей лжи вокруг нее. Она мне не доверяла. И имела на это полное право.
А я… я сидел между ними и чувствовал себя ужасно неловко. С одной стороны – Катька, бывшая подруга, раздавленная горем. С другой – Софья, загадочная, закрытая, но явно нуждающаяся если не в помощи, то хотя бы в понимании. И я сам – носитель Лика, пацан с кучей тайн, разрываемый между жалостью, виной (за Витьку? За то, что не смог помочь? За то, что знаю правду и молчу?) и странным, холодным анализом ситуации, который постоянно подкидывал Лик.
«Спасибо, Лик, очень помог,» — мысленно съязвил я. Рекомендации были хороши, но как их выполнить? Я не психолог. Я просто восьмилетний… черт возьми, психолог!
И тут меня осенило. Я – не психолог. Но во мне…ну, я же часть Андрея. Того самого, чья память и ярость помогли мне выжить. В той первой, смутной вспышке воспоминаний, еще до полигона, проскальзывало что-то о его… работе? Он был кем-то, кто работал с людьми, с их душами? Вот мем, он их спасал, а я должен поглощать.
Кем он был? Может, психологом? Консультантом? Священником? Память была обрывочной, но ощущение чужого опыта, умения слушать, понимать, находить нужные слова – оно было. Часть этого опыта теперь была частью меня. Может, я смогу попробовать?
Психолог! Вот оно! Значит, та интуиция, те знания, которые иногда всплывали в моем сознании – это его наследие! Ну это был шанс. Прямой вариант помочь девчонкам. И, может быть, себе самому – разобраться в том хаосе чувств, что творился внутри.
Это была рискованная идея. Пытаться использовать чужие навыки, чужой опыт… не станет ли это еще одним шагом к потере себя? Но альтернатива – просто сидеть и молча смотреть, как две девчонки рядом страдают – казалась еще хуже. Тем более, Лик подтвердил – им нужна помощь. А еще Лик меня проконсультирует.
Я решился.
- Кать, — позвал я тихо, наклонившись к ней через столик. Она вздрогнула, как от удара, и подняла на меня заплаканные, затравленные глаза. Взгляд метался, не находя точки опоры. — То, что случилось… с Витькой… Это чудовищно. Слов нет. Я начал осторожно, признавая масштаб ее переживания, не пытаясь его приуменьшить. — То, что ты видела… эту дыру… как он исчез… Это за гранью нормального. Это то, чего никто не должен видеть, тем более ребенок. - Я специально акцентировал на ненормальности события, а не ее реакции.
Она снова всхлипнула, плечи затряслись. - Я… я должна была… крикнуть раньше… или… или не идти туда вообще… — Зашептала она, утыкаясь лицом в ладони. Классическое чувство вины выжившего, иррациональное, но от этого не менее мучительное.
- Кать, посмотри на меня, — попросил я мягко, но настойчиво. Дождался, пока она с трудом подняла голову. — Давай представим. Вот ты стоишь там. Видишь пожар. Интересно? Да. Безопасно? Ну, вроде да, вы же не в огонь лезли.... ам, давай другой пример. Вы на дереве с Витькой, погнались за кошкой. Кошка убегает, Витька срывается. Ты успеваешь его схватить? Вряд ли, он парень крепкий, да и падать начинает внезапно. Или...
Ты кричишь ему «Стой!», когда он уже на дороге? Он услышит? Вряд ли. Появляется машина. Понимаешь аналогию? Вот появляется оно. Дыра. Что ты можешь сделать в эту секунду? Заслонить его собой? Прыгнуть туда же? У тебя были доли секунды, и твой мозг, твое тело просто застыли от ужаса перед невозможным. Это нормальная реакция на запредельный стресс. Ты не супергерой, Кать. Ты – обычная девочка, попавшая в кошмар. Твоей вины в том, что случилось, нет. Ни капли. - Я говорил спокойно, методично разбирая ситуацию, показывая отсутствие реальных возможностей повлиять на исход. Голос Андрея звучал в моей голове, подсказывая логику, формулировки.
Катька слушала, не перебивая. Ее дыхание стало чуть ровнее, хотя слезы все еще текли по щекам. Она медленно кивнула, не то соглашаясь, не то просто признавая, что услышала.
- Плакать – это нормально, — добавил я тише. — Бояться – нормально. Даже злиться – нормально. На Витьку, на эту дыру, на весь мир. Не держи это в себе. Но вину… вину отпусти. Она – как яд, который ты сама пьешь, надеясь, что отравится кто-то другой. - Я не был уверен, поймет ли она эту метафору, но слова пришли сами.
Она снова кивнула и отвернулась к окну, но теперь в ее позе было чуть меньше отчаяния. Кажется, лед немного тронулся. Пу-пу-пу. Хотя бы так.
Теперь Софья. Ледяная королева. Я повернулся к ней. Она делала вид, что смотрит в окно, но я чувствовал ее напряженное внимание.
- Соня, — начал я так же спокойно. — Я не буду спрашивать, как ты, потому что ответ очевиден. После полигона, после… всего, что связано с твоим… опекуном, — я намеренно избегал имени и статуса, чтобы не активировать возможные блокировки, — …ты оказалась в очень сложной ситуации. Вынужденный переезд, чужие люди, полная неизвестность. - Я просто констатировал факты, показывая, что понимаю ее положение, не лезу в душу, но и не игнорирую очевидное.
Она медленно повернула голову. В ее серых глазах плескался холод, но я заметил и тень… усталости? Или любопытства?
- И это нормально – закрываться, — продолжил я, глядя ей в глаза, но не слишком настойчиво. — Когда мир вокруг рушится, когда не знаешь, кому верить, инстинкт подсказывает – построй стену, спрячься за ней. Это защитный механизм. Он помогает выжить. - Я легализовал ее поведение, показал, что понимаю его причины.
Она молчала, но теперь смотрела на меня прямо.
- Но стены, которые нас защищают, могут стать тюрьмой, — я перешел к следующему шагу, используя еще одну метафору, которая пришла из глубин чужого опыта. — Они не пропускают не только боль снаружи, но и тепло, поддержку. И не дают выйти тому, что накопилось внутри – страху, гневу, сомнениям.
Я сделал паузу, давая ей возможность обдумать.
- Я помню наш разговор на полигоне. Про стресс. Про рост через боль. "Die Schule". Ты тогда сказала, что настоящий прорыв рождается не в комфорте, а на пределе. — Я смотрел на нее внимательно, отмечая, как расширились ее зрачки при упоминании того разговора. Она помнила. — Ты сильная, Соня. Очень. Возможно, сильнее всех нас. Но даже самому сильному бойцу иногда нужно… перевязать раны. Снять доспехи. Хотя бы на время. Хотя бы с тем, кто не причинит вреда.