Владимир Сыров – Не все мухи попадают в Ад (страница 49)
Теперь Софья. Она отложила книгу и смотрела на меня с тем же внимательным, анализирующим выражением.
- Соня, — я повернулся к ней. — Ты сказала, что твой… опекун говорил тебе про рост через стресс. "Die Schule". Это какая-то концепция? Философия? Или что-то конкретное? - Я решил зайти с другой стороны – не через ее чувства, а через то, что могло сохраниться в ее памяти как знание, как идея.
Она на мгновение замерла, словно решая, стоит ли отвечать.
- Это… система, — наконец сказала она медленно, тщательно подбирая слова. — Система тренировок. Опекун говорил… что потенциал раскрывается только на грани. Что нужно постоянно себя испытывать, преодолевать боль, страх… Доходить до предела. Только так можно стать сильнее. - Голос ее был ровным, но я уловил в нем едва заметную горечь.
- И он заставлял тебя проходить через это? — осторожно спросил я, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия. Я вспомнил ее слова в машине о том, что прорыв рождается не в комфорте.
Софья отвернулась, посмотрела на огонь. - Иногда. Он называл это "тестированием пределов". Говорил, что это для моего же блага. Чтобы я была готова к настоящим испытаниям.
Готова? К чему? К Бездне? К тем ужасам, что творились на полигоне? Этот Миллер… он не просто предал всех, он еще и собственную… подопечную… мучил? Готовил ее, как солдата?
- Это... это звучит жестоко, — сказал я тихо. — Даже если у него были какие-то свои мотивы.
- Он говорил, что по-другому нельзя, — так же тихо ответила она, не поворачиваясь. — Что мир опасен. Что выживают только сильнейшие. Что жалость – это слабость.
Знакомые слова. Подобное я слышал и от отца, и от некоторых инструкторов. Жесткая философия мира, живущего на краю Бездны. Но одно дело – готовить солдата, а другое – ребенка. Тем более, такими методами.
- А ты… ты сама как думаешь? — спросил я, пытаясь понять ее собственное отношение. — Этот путь – единственный? Рост только через боль?
Она пожала плечами. - Не знаю. Наверное… в чем-то он был прав. Я действительно стала сильнее. - Она сжала кулак так, что побелели костяшки. — Но… иногда… мне кажется, что я… что-то потеряла по дороге.
Я кивнул. Она потеряла детство. Доверие. Возможность быть слабой. Цена силы оказалась слишком высока.
- Может быть, — сказал я задумчиво, снова опираясь на интуицию Андрея, — сила – это не только умение терпеть боль. Может быть, настоящая сила – это умение сохранить человечность? Сочувствие? Даже когда вокруг ад. Умение не только выживать, но и жить. И помогать жить другим.
Я посмотрел на Катьку, которая слушала наш разговор, широко раскрыв глаза. Потом снова на Софью. Она медленно повернулась ко мне. В ее глазах больше не было льда. Была задумчивость. И что-то еще… слабая, почти невидимая искорка надежды?
- Не знаю, — повторила она, но уже с другой интонацией. — Я… я об этом не думала.
- Подумай, — мягко предложил я. — Мы здесь… у нас есть время. Подумать. Поговорить. Может быть, вместе мы… найдем другие ответы?
Я снова открывал дверь. Не навязывал, не поучал. Просто предлагал альтернативу. Показывал, что ее опыт, ее боль – важны, но есть и другой путь.
В этот момент тихо зазвонил спутниковый телефон, который лежал на столике – единственное средство связи с внешним миром, которое оставил отец. Обычно он молчал. Я взял трубку. Звонил один из людей отца, оставшихся в столице. Голос его был спокоен, но в нем чувствовалась скрытая напряженность.
– Владислав Ярославович? Докладываю согласно инструкции. Объект «Гроза» готовится к выходу по плану. Погода… погода ожидается переменчивая, возможны осадки. Прием.
Это был шифр. «Гроза» – так они называли операцию. «Осадки» – возможное сопротивление.
Мне отец украдкой рассказал о том, что будет происходить. Я его, конечно, совсем не умолял и не шантажировал. Нет, конечно нет…
– Принял, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Держите в курсе.
Я положил трубку. Девчонки вопросительно смотрели на меня.
– Работа? — осторожно спросила Софья.
– Ага. Папины дела, — уклончиво ответил я.
Но внутри все похолодело. Переворот начинался. Через двое суток. И я ничего не мог сделать. Только сидеть здесь, на солнечном юге, и ждать, пока в далекой столице будет решаться судьба Империи. И судьба моего отца. Ну хотя бы добился того, что исход действий нам будут сообщать по телефону.
Следующие двое суток тянулись невыносимо. Имение, еще недавно казавшееся райским уголком, превратилось в золотую клетку. Яркое солнце, ласковое море, пышная зелень – все это стало лишь декорацией, неспособной скрыть гнетущее напряжение ожидания. Мы были отрезаны от мира, от событий, которые разворачивались за сотни километров отсюда, в холодной, серой столице. Судьба Империи, судьба моего отца решались там, а мы… мы просто ждали.
Мама держалась из последних сил. Она пыталась сохранять бодрость, организовывала нам пикники в саду, читала вслух книги, но ее глаза постоянно блуждали, а руки теребили жемчужное ожерелье на шее – верный признак нервозности. Иногда она уходила в кабинет под предлогом «разобрать почту» и подолгу сидела у молчащего спутникового телефона. Я знал, что она ждет звонка от отца, ждет хоть какой-то весточки, но ее не было. Только редкие, шифрованные доклады от его людей лишь для меня, от которых становилось только тревожнее.
Я старался не подавать виду, что понимаю эти шифровки, но напряжение внутри росло с каждым часом. Отец был там, в самом центре бури. И я ничего не мог сделать, кроме как ждать и надеяться. И… пытаться помочь тем, кто был рядом.
С девчонками стало чуть проще. После того разговора в гостиной Катька перестала смотреть на меня как на единственную надежду. Она все еще была подавлена, но начала понемногу общаться с Софьей. Они вместе гуляли по пляжу, собирали ракушки, иногда даже тихо переговаривались о чем-то своем. Это было хорошо. Общее горе, пусть и разное по своей природе, иногда сближает.
Я же продолжал свои неуклюжие попытки «психотерапии». Садился рядом, когда они сидели на террасе, слушал их разговоры (если они позволяли), иногда вставлял какие-то фразы, которые всплывали из глубин памяти Андрея.
– Знаете, самоедство – это тупик, — сказал я однажды Катьке, когда она снова начала шептать про то, что виновата в исчезновении Витьки, что надо было его удержать. —Чувство вины – это нормально после травмы, но оно непродуктивно. Оно только жрет тебя изнутри. Важно понять, что ты сделала все, что могла
Катька удивленно посмотрела на меня.
– Откуда ты… такие слова знаешь?
– Книжки читал, — соврал я, снова чувствуя укол совести. Я использовал чужие знания, чужой опыт. Но если это помогало?
С Софьей было сложнее. Она по-прежнему держала дистанцию, хотя ледяная стена между нами, как мне казалось, стала тоньше. Она иногда задавала вопросы – не о полигоне, не о ее опекуне, а обо мне. О моей семье, об учебе, о Даре Молнии. Словно пыталась понять, кто я такой на самом деле.
– Ты сказал, Витька – твой бывший друг, — заметила она как-то, когда мы втроем сидели на качелях в саду. — Почему бывший?
Я замялся. А эм, она не поняла? У нее еще и провалы в памяти случаются теперь? Ей напомнить про ту сцену в парке? Про то, как они ее травили? Это могло снова ее ранить. Но и врать не хотелось.
– Мы… поссорились. Незадолго до… ну, до его пропажи, — уклончиво ответил я. — По глупости. Как это часто бывает.
Она посмотрела на меня внимательно, испытывающе.
– Из-за меня?
– Нет, — твердо сказал я. — Из-за того, что они вели себя неправильно. Не по-дружески.
Она ничего не ответила, только чуть кивнула, словно принимая мои слова к сведению. Но я почувствовал – какая-то невидимая ниточка доверия между нами протянулась.
Параллельно с этими «психологическими этюдами» шла другая, невидимая работа. Лик продолжал просеивать терабайты информации в Сети. Это было похоже на попытку найти иголку даже не в стоге сена, а в целом океане мусора.